О случайно услышанных словах

— Глаза его, — думает Дазай, улыбается и опускает веки. — Были похожи на летнее небо — чистые такие, мне они очень нравились, да и сейчас, в общем-то, нравятся. Да вот, говорить об этом сейчас смысла нет и некому. Он слабо усмехается, ставит бокал на барную стойку, подпирает рукой подбородок. — Думаешь, у нас мог быть шанс? Хотя бы стать еще ближе, совсем на чуть-чуть… Что думаешь? Молчишь? Ну и молодец, потому что правильного ответа не знаю даже я. — Лицо его в один миг становится печальным, печальным; уголки губ содрогаются, и он еле заметно фыркает. — Лучше слушателя в жизни не встречал. Излюбленная усмешка не последовала, а вот горечь была видна не только в взгляде, но и в голосе, она ощущалась очень хорошо; липкая, вязкая… Стоило только заглянуть в его глаза — цвета сгоревшей карамели, темного, густого шоколада, и сразу становилось тяжело дышать, будто перекрывали весь возможный воздух, душили такой хваткой, что вырваться было невозможно. Но больше всего в глазах Дазая Осаму было тьмы. То же самое, что в бездну смотреть. Одасаку тоже видел бездну в его глазах, но никогда не обращал на это должного внимания. Возможно, потому, что собственный взгляд был почти таким же. Они оба видели друг друга насквозь, но обращали внимание только на то, что хотели видеть сами. Осаму точно не знает, но, вероятно, это послужило начало очень хорошим отношениям. — А еще Одасаку никогда не подпускал меня слишком близко, — он обидчиво закатывает губу и приоткрывает глаза. — Мне это в нем не нравилось больше всего, даже эта его любовь к закатам не так раздражала. Закаты, он кстати, тоже любил больше меня. Как и некоторые другие вещи, а мне всегда, — Осаму икает, а потом губы его растягиваются в улыбку. — хотелось, чтобы любили только меня. Дазай замолкает, стучит пальцами по бокалу, облизывает губы. Дазаю совсем не хочется молчать, сидеть в незнакомом баре, стучать пальцами по бокалу и говорить то, что совсем не предназначено чужим стенам. — Иногда хотелось посмотреть в его глаза и наконец спросить, любил ли он меня. — вздыхает очень глубоко, перестает стучать пальцами. — Один раз, знаешь ли, спросил. Я очень отчетливо помню, как он улыбнулся, как в глазах отражалось ненавистное оранжевое солнце, ветер тогда ещё был теплый, совсем летний, но он ничего не сказал. Совсем. Я не переспрашивал, мне хватило его взгляда. Думаю, Одасаку и сам прекрасно знал, что без слов я все пойму, жалею, что тем летом я ничего не сделал для нас. Он сглатывает, смотрит рассеянным взглядом, улыбается. — Ты умеешь слушать. Кот мяукнул, потянулся, а потом глянул на Осаму очень внимательно, словно хотел что-то сказать. — Хочешь дать мне совет? Кот прыгает на пол, Дазай вздыхает. — И на кого я вообще надеялся? Легко усмехается своим словам, откидывается на спинку стула, смотрит в потолок. — Я любил его. Странно это для меня — любить кого-то, страдать о потере и времени, которого не хватило даже на простые слова. — он накрывает глаза ладонью. — Что там люди делают, когда хотят признаться? Просто подходят и говорят об этом? Настолько боятся отказа, что прячут чувства подальше? Кажется, вариантов ужасно много. Осаму чувствует, как кот трется о его ноги, мурлычет. Дазай улыбается, тянется к коту, пальцами гладит рыжую шерсть. — Дазай-сан! — Он даже не оборачивается, голос слишком знаком. — Я повсюду искал вас! Куникида-сан грозился… Ацуши замирает, наклоняет голову и как маленький котенок стоит с непонятливым взглядом, для полного образа не хватает виляющего в стороны хвоста. — Дазай-сан? Дазай-сан оборачивается; у него пьяный румянец на щеках, и взгляд совсем не фокусируется. Он улыбается широко, поднимает руку в знак приветствия и почти сваливается со стула, но Ацуши подхватывает его, смотря на Осаму уже с беспокойством. — А-ц-у-ш-и-кун, — Дазай по буквам произносит его имя, а в это время Накаджима молится всем известным ему богам, чтобы никаким образом он вместе с пьяным Осаму при попытки доставить его домой, не попал в не очень хорошую историю. — Знаешь, я иногда смотрю в твои глаза, — Дазай смотрит не моргая, казалось, почти насквозь самого Ацуши. — И вижу в них его. Ацуши не знает кого именно, да и на слова пьяного Дазай-сана он внимания обращать совсем не хочет, как и размышлять о них, но что-то ему подсказывает, что тот человек был дорог ему. В мыслях мимолетно проносится, что даже у такого человека, как Дазай Осаму, мог быть кто-то очень важный. — Хотя знаешь, вы с ним о-о-очень различаетесь. Вообще никакого сходства нет. — Дазай смеётся, а Ацуши еле тянет его к выходу. — Разве что, вы оба слишком добрые. Он опускает голову. — Доброта — одна из причин его смерти. Накаджима останавливается, вздрагивает, медленно поворачивает голову и смотрит на потускневший взгляд Дазая. — Из-за его смерти я терпеть не могу закаты. Он шепчет слова, а Ацуши кажется, что он никогда не должен был слышать это. — Я шучу. Ацуши отводит взгляд и просто продолжает тащить Осаму, про себя замечая, что шутки Дазай-сана совсем не смешные и слишком похожи на правду. Возможно, когда-нибудь Накаджима так же случайно узнает о важном человеке Осаму чуть больше, но сейчас, как и завтра, он забудет о случайно услышанных словах.