Выдох-вдох

Между её выдохом и вдохом с неба сыплются звёзды. Но она не может дышать из-за отсутствия кислорода. Так какого, собственно, чёрта? Её волосы сливаются с тьмой, вплетая бледный свет от срывающихся крупинок в отражение волос, казавшихся сине-ночными, такими, какими она их запомнила. Тьма в её синих глазах, тьма в синеве неба вокруг, тьма в такой же её синей душе. Выдох-вдох. Так какого чёрта? Кислорода нет здесь с самого её появления тут. А звёзды срываются, слетают, разбиваются где-то в дали, где, возможно, находится их собственное чёрно-белое кладбище. Больно больше не будет, сегодня уже не кончится. Едва ли. Она лишь мечтает разрушить невидимый ею стеклянный потолок и пририсовать чёрной бездне недостающие звёзды. Слёзы впиваются иглами в кожу, мечтая её разорвать, разодрать, лишь бы она перестала стоять на краю бездны, где даже снизу видны тихие бледные звёзды. Выдох-вдох. Тысячи мыслей в её голове и отсутствие кислорода уже почти что смещается на второй план. Звёзды красные, рыжие, синие, блёкло-голубые и цвета бывшего пожара, развевающегося пепельным вихрем. Сегодня всё не кончается и длится почти что уже год, или два, а может… Всё-таки... Больше. Под ногами какой-то редкий пепельный минерал, от которого её ноги сами подкашиваются, а в голове всполохами разгорается пожар из цветных киноплёночных воспоминаний. Она дышит и задыхается, это кажется невозможным, но воздух не попадает в лёгкие, ни разу. Руки всё ещё судорожно сжимают меч, будто она чувствует где-то опасность. Но её тут нет. Цветные акварельные слёзы срываются с давно почерневших, будто бы от сажи, глаз, в которых лишь боль. Лишь горькая, солёная до неприятного вкуса на языке боль, от которой и кажется, что в горле невыплёвываемый комок. Пальцы на рукояти меча резко разжимаются и тянутся к тёмному бездонному небу, в тьме которого бледные тусклые вселенные гаснут от прошедших долгих лет. Она давно забыла, как тут оказалось, как её зовут и даже едва ли вспомнит, что это за место. Выдох-вдох. Но она ведь всё ещё не может дышать…? Ведь… Не может…? Да…? В волосах отражается причудливый пепельный свет, складывающийся в историю на одном единственном чёрном волоске, а их миллионы. Вселенная в её бездонно-чёрных глазах. Шкатулка вопросов давно опустела и сами слова начертаны белыми невидимыми чернилами где-то в её голове, где-то на подкорке сознания, сожжённого огнём забытых воспоминаний. И эти глупые цветные акварельные звёзды, и эти такие похожие бессмысленные слёзы, от которых уже трескалась голова и кололо в висках да шумело кровью в ушах. А на небе всё светила глупая пустая луна. Да ветер всё играется с её жизнью, то подталкивая к краю обрыва, то стараясь загнать как можно дальше, почти что за горизонт, где есть монохромное кладбище звёзд. Она тихо шепчет глупые пустые слова куда-то в пустоту несуществующему пепельному собеседнику. Не помня ни имени, ни лица. Он всё шепчет и шепчет эти глупые бессмысленные слова. Выдох-вдох. *****, сегодня не кончится никогда! Больно больше не будет. Только бездна звёзд и тьма. *****, я задыхаюсь, А****! Алл**! Она больше не верит, она знает. Тьма — лишь её глупый мир, где лишь одна пустота, но даже там, где нет ничего, можно потеряться на вечность. Часы давно сломаны, но даже сейчас в голове звучит это ненавистное тиканье. Она потерялась. Она не знает где, чёрт побери, находится. Вопросы смешиваются, цвета переливаются, перед глазами плывёт. И это имя, застывшее на мазках её смутной картины, в которой она ищет свой смысл жизни. Но не находит. Нет. Чёрные волосы, как цвет пресловутой ночи, взметнулись и разметались, подчиняясь шальному хитрому ветру, от которого уже слезятся глаза. Она не помнит своего имени, и фамилию, в общем-то, тоже. Ей хочется перестать лить слёзы на холодный серый металл её острого клинка. Рукоять которого привычно ощущается под мозолистыми пальцами. Выдох-вдох. Ей кажется, ей чудится, будто бы правда её кто-то зовёт. Имени не разобрать и голос слышится искажённым, а зов звенит церковными куполами, заглушая даже мысли и вопросы в шкатулке. Она не верит в слова, она знает, что вечно будет скитаться среди бездны звёзд, среди обломков её маленького, бывшего когда-то живым, мира, где луна была полная света и грёз, среди вечного вакуума, где едва ли можно дышать, среди брошенных картин, недорисованных каких-то мазков, а может, вселенных. С бездны в бездну сыплются тусклые звёзды. Между её каждым выдохом и вдохом. Они сыплются, как маленькие конфетти с её побелевших изящных ладошек, где всё ещё есть эти ненавистные непроходящие мозоли. Слёзы разбиваются о воздух бездонного мира за обрывом, где она снова стоит на самом краю, подгоняемая хитрым ледяным ветром. Она садится на грязный пепельный минерал, свесив ноги в чернеющую пустоту под ней. Катана лежит с ней рядом, звеня этим самым ненавистным ей стальным зовом, в котором есть её имя, но его не слышно, нет. “Давай не будем завершать картину нашу, бросим так, оставив смутные мазки…” В этом мире миллиарды обломков и незавершённых смутных смазанных картин, где есть лишь смешанные краски. Она бы согласилась отыскать в этом уничтоженном мире пустую смутную картину, где, возможно, отыщет смысл. Свой глупый пепельный смысл. “Больше не будет больно и плохо” Пьянит заведомая ложь, ложь самой себе. И истин уже не осталось. Она потерялась, она одна в этом бессмысленном мире и развевающийся пепел не приносит сюда её смысл. Где же? Где же? Где же он? Почему она переживает всё тут одна? Что сделала она такого? Выдох-вдох. Кто-то её зовёт. Выкрикивает её имя, срывает голос, скрывает слёзы волнами темноты. Но она не слышит, не слышит это чёртово искажённое имя. Пустая белая луна освещает чёрную бездну, куда всё же сыплются звёзды. Бледная холодная ладонь с тонкими пальцами тянется вниз. Она шепчет и шепчет слова, будто управляемая красными нитками кукла. “Я человек со снятой кожей, каждый поцелуй как шрамы, каждая слеза — игла.” Пепельный минерал сыпется, как звёзды, по бокам от неё, свесившей ноги в чернеющую пустоту. Сердцебиение давно отдаётся в висках, пуская по телу тупую тягучую боль. В холоде она одна, и темнота пожирает уничтоженный мир, где умирает сама. Ей страшно, ей плохо, ей больно. Рука всё ещё тянется пальцами вниз, откуда будто бы из звёздной воды хватает тонкие пальцы белая тёплая рука. И звон нарастает колоколами в её чёрноволосой голове. **нда! *анда! Канда! И в сознании будто бы лопается натянувшаяся струна, с тихим хлопком уничтожая оставшийся пепельный минерал. Тёплые пальцы сжимают её ладонь, мягко притягивая к себе, заставляя сорваться с остатков пепельного пола в тёмную бездну, где раньше, думалось ей, было монохромное кладбище звёзд. В чёрных глазах отразился испуг, но тут же потонул в ласковом белом тепле. Звёздная вода попадает ей в глаза, заставляя сильно, до боли, жмуриться. Юу, пора обратно, в реальность… Очнись! “Больше не будет больно и плохо…” “Сегодня начнётся опять!..” Канда резко открыла глаза, мутным синим взглядом всматриваясь в чёрный туман, выглядывая что-то знакомое в бывшей бездне разноцветных тусклых звёзд. И мелькнула пепельная макушка где-то в самом уголке глаза да обеспокоенный серо-небесный взгляд. Аллен… Сухие потрескавшиеся губы растянулись в слабой улыбке, грозясь порвать мягкую тонкую плёнку кожи. Он рядом. Рядом с ней, с Кандой. Выдох-вдох. Спасибо, Аллен.