Гадания о личном

— Ты ведь понимаешь, что она тебя никогда не полюбит, да? — произносит Драко одним поздним утром после того, как Джинни громко захлопывает за собой дверь, оставляя квартиру в плотной, густой, как кремовый торт, тишине. Панси, с силой сжав зубы, продолжает прибираться на кухне. Вполне возможно, ее настроение было бы чуть получше, будь она сейчас не в ночнушке и не с размазанным вчерашним макияжем, — вполне возможно, но весьма сомнительно. — Отъебись. — Не полюбит, — повторяет Драко, стоя в дверном проеме в своей отутюженной синей мантии, как всегда чопорный и жеманный. Панси сдерживает позыв запустить ему в голову стаканом, дабы стереть с его лица вот это вот выражение. Вместо этого она накладывает на стакан очищающие чары и ставит в раковину. — Они ведь даже за людей нас не считают, понимаешь? Панси усиленно размышляет, что же делать со сковородкой в руках, и, после некоторого раздумья, кладет ее к стакану в раковину. Лежащая там посуда покрыта застарелой грязью, но Панси все равно решает все перемыть — что угодно, чтоб не смотреть на Драко. — Отъебись, говорю. Драко перемещается внутрь квартиры, стуча каблуками по мраморной плитке. Он смотрится тут естественно — бесцветный, как и сама кухня, — не то, что она, странная девочка в разных носках и со спутанной копной рыжих волос. Панси подташнивает, и она совсем не уверена, что причиной тому лишь розово-голубые коктейли, которые она готовила прошедшей ночью для себя и Джинни. — Их забавляет трахаться с врагами и кидать тех поутру. Их забавляет иметь грязные секретики. Но недолго, — говорит все приближающийся Драко, проводя пальцем по столешнице. Панси резко оборачивается, сжимая в руке стакан и надеясь, что рука не трясется. — Тот факт, что твоя отвратительная маленькая влюбленность в Поттера потерпела крах, совсем не означает, что ты имеешь хоть какое-либо представление о Джинни. — Мы не будем об этом, — глухо произносит Драко, и брошенный Панси стакан резко разлетается о белую стену миллионом блестящих осколков. — Так может и я не желаю говорить о Джинни Уизли, — выкрикивает Панси и с удовлетворением замечает на лице Драко удивление, неожиданно искреннюю эмоцию под маской ледяного принца. — Она рассказывает, что еще не готова познакомить тебя со своей семьей и друзьями, — начинает Драко, прислонившись к кухонному гарнитуру и собирая заклинанием осколки стакана. — Она обещает, что обязательно будет готова, но чуть позже, не сегодня и, скорее всего, не завтра. Представить тебя даже не семье, а хотя бы друзьям. Хотя бы одному, — продолжает он с каменным лицом. Панси понимает, что Драко пошел сразу с козырей, и осознает, что, должно быть, не стоило его так взвинчивать. — Ты покорно ждешь, потому что тебе говорят, что любят. Ты думаешь, ее люблю означает, что она готова подарить тебе всю себя. Ты же согласна даже на половину. А потом ты думаешь, что четверти тоже вполне достаточно. А затем ты готова удовольствоваться хоть чем-нибудь, неважно. А после тебе говорят, что ожидать даже малого уже слишком много, что между вами никакая не любовь, просто секс, и что вы оба с самого начала понимали: ничего путного из этого не выйдет, — голос Драко падает низко, устрашающе низко, и Панси не может припомнить, когда он говорил так в последний раз. — А потом тебя кидают. Он швыряет осколки стакана в пустой пакет. — Так на каком вы с ней этапе? — На том, где я жду, — произносит Панси, приваливаясь к стене и глядя в упор на Драко. — Я все еще жду ее целиком. Драко кивает с какой-то мягкой нежностью. — Значит, заставь ее тебе отдаться. — У тебя вышло его заставить? — говорит Панси, прекрасно зная, что нет, что подобные приемы не работают. Драко замолкает, задумывается. — С тобой бывает такое, что ты начинаешь беспокоиться, что рушишь ее жизнь? Что ваши отношения — худшее, что могло с ней случиться. Панси хмурится. — Звучит невероятно эгоцентрично. Она всматривается в фигуру Драко, в блеск его серых глаз, в беспокойные очертания его рук. Он никогда не говорит ни о чем прямо, но она научилась его читать, научилась угадывать. Иногда ей чудится, что они внутри какой-то книги с закрученным сюжетом — одной из тех, что она читает, — и что она усталый полицейский, а Драко — мамзель с нехорошими намерениями. — Ты сам с ним порвал. Драко, в свою очередь, выглядит возмущенным таким обвинением. — Я был вынужден! Панси поворачивается обратно к раковине, качая головой. — Приятного тебе горевания, Дрей. — Не называй меня так, — вырывается у Драко, похоже, резче, чем он планировал. — Не играй со мной в семейного консультанта. — Ладно, — соглашается он, забираясь на столешницу в своей отутюженной мантии. — Собиралась завтракать? Панси замирает на полпути до нужного ящика, держа в руках вымытый чарами стакан. — Я убиралась. — Я приготовлю яйца, — говорит Драко, соскальзывая со столешницы и направляясь к холодильнику. — Ты их испортишь, — произносит Панси, наблюдая, как он возится на ее кухне. — Тогда ты их выкинешь, и сама приготовишь съедобные, — отзывается Драко, складывая яйца на столешницу и выуживая из ящика сковородку. — Прямо как в прошлый раз, — говорит Панси, видя, что тот разбивает яйца прямо в холодную, ненамасленную сковородку. У нее нет сил его поправлять. Драко поджимает губы. — Прямо как в прошлый раз.

***

— Малфой же никому не растреплет? — спрашивает Джинни, облокотившись о перила балкона и покачивая бокалом розового вина. Мягкое мерцание восходящего солнца тихо крадется по домам вокруг. — Он знает, что я сверну ему шею, — говорит Панси, пристраиваясь позади Джинни и кладя подбородок ей на плечо. Эти отношения хреновы тем, что ни одной из них не хватает дисциплины, чтобы вовремя отправиться спать, даже если усталость накрывает так, что разум отказывается работать. Хотя возможно причиной последнему — вино. — У меня достаточно на этого парнишку компромата, чтобы закопать его живьем. — Эротично, — произносит Джинни, улыбаясь утреннему свету. Панси прижимается лицом к ее шее, ощущая нежный цветочный аромат духов и теплую кожу. — А если бы он о нас растрепал, ты бы стала отнекиваться? Джинни отвечает не сразу — видимо ищет в себе честный ответ. Панси так не хочется, чтобы солнце взошло, а Джинни ушла домой. Панси не знает, хочется ли ей слышать честный ответ. — Скорее всего нет, — смеется Джинни. — Правда, тогда мне придется непросто. Думаю, Гарри с его обостренным чувством справедливости прекратит со мной общение. Хотя, мне кажется, стремление к всепрощению у него обострено не меньше, — она замолкает и наклоняет голову так, чтоб лицо закрыло завесой волос. — Я думаю, Гарри поймет, — произносит Панси и тут же об этом жалеет. Когда-то она была крепким орешком, она не проводила целые ночи без сна и не выпаливала вот так вот правду. Когда-то, когда она еще не знала любви. Джинни откидывает голову назад, ей на плечо, и впивается острым, пытливым взглядом. — Тебе что-то известно? — Секреты, — говорит Панси. — Слишком много секретов. — Секреты — это не есть хорошо, — произносит Джинни почти надувшись, почти с улыбкой. — Это не мои секреты. — Мммм, — бормочет Джинни, и Панси понимает, что открыла ящик Пандоры. Панси крепче сжимает мягкую талию и твердые мускулы Джинни — та немного выше нее и намного стройнее. — Между прочим, почему Малфой считает себя вправе врываться в твою квартиру в любое время дня или ночи? Панси улыбается. — Ревнуешь? — Просто хочу знать, с кем за тебя соревнуюсь, — говорит Джинни, прижимаясь всем телом к Панси. — Я всегда могу тихонько проклясть этого придурка, я лишь пытаюсь понять, нужно ли оно мне. — Ты же знаешь, что нет, ты просто рисуешься, — произносит Панси, забирая у Джинни вино и делая долгий, неторопливый глоток. — Драко считает себя владельцем этой квартиры. Он считает себя владельцем этого мира, — дополняет свои слова Панси. — Он одинок. — А ты? — спрашивает Джинни. Панси качает головой. — Не в данный момент.

***

В следующий раз они пересекаются на Квиддич-гала: Панси в своем лучшем наряде светской журналистки, Джинни — в одном из тех ужасных, вдохновленных маггловской модой брючных костюмов, что делает ее ноги визуально бесконечными, — рыжие волосы собраны в высокую прическу и пылают подобно костру. Панси страстно желает перестать следить за ней взглядом, жалеет, что не может притвориться, будто они незнакомы. — И что же все-таки ты знаешь о Гарри, чего он не стремится поведать мне? — шепчут Панси в ухо, когда она сидит одна у барной стойки, пытаясь подобрать точное описание кошмарного платья Кристин Миндл для своей следующей колонки. — Абсолютно ничего, — говорит Панси и записывает: «уродливая орнаментальная тарелка для торта без торта», — а потом, чуть подумав, добавляет: «обсыпанная снегом сосна, но в плохом смысле». — Как тебе такое? — Не поверю ни на секунду, — говорит Джинни, когда присаживается рядом и тянется, чтоб заглянуть к Панси в блокнот. Ее движение ощущается до боли в сердце знакомым, и Панси думает о ночных поцелуях и шутливых перепалках, о полетах на метлах при лунном свете. Когда-то Джинни манила ее тем, что выглядела запретной и странной, но по мере углубления знакомства она становилась для Панси лишь соблазнительней. — «Тарелка для торта без торта» — это метко. Возможно еще «коробка с обрезками лент твоей бабушки — теперь в форме платья!». — Резковато, не находишь? — спрашивает Панси, склонив голову. — Оно ведь даже чутка симпатичное. Цвет вот красивый. Кремовый. — О Годрик, не становись мягкотелой, Пэнс, — говорит Джинни и поворачивается к бармену, чтобы заказать детский коктейль. — Я стараюсь поддерживать иллюзию профессионализма, — объясняет она Панси, ухмыляясь. — Моей способности выглядеть профессионально хватает на четыре бокала вина, — произносит Панси, помахивая бокалом номер два. Джинни шутливо с ней чокается, касаясь бокала костяшками пальцев. — Неплохая попытка сменить тему, но мне все еще интересно, чего такого ты знаешь о Гарри, что неведомо мне. Она кокетливо закидывает ногу на ногу и наклоняется ближе, опираясь на барную стойку. — Сократим количество версий методом дедукции. Раз об этом известно тебе, но не мне, значит секрет Гарри непосредственно связан с тобой или твоим окружением. Зная вас всех, речь скорее всего о нежеланной и нежданной влюбленности. Итак, вопрос: скажи мне, неужто мы обе разбили Гарри сердце, или наши бывшие парни трахаются, или я что-то упустила? Она отвлекается, только когда замечает на стойке огроменный стакан с ярко-розовой жидкостью. — Розовенький коктейль! — восклицает Джинни, чокается с Панси уже по-настоящему и делает долгий глоток. — Мне нравится твоя версия, что если бы я тайком встречалась с Гарри, то все закончилось бы его разбитым сердцем, — произносит Панси, стараясь не глотать вино уж слишком большими порциями. По правде говоря, ей совсем не хочется сейчас быть профессионалом, ей хочется сбежать и целоваться с Джинни в уборной, но тогда они окажутся на первой странице «Пророка», и Блейз не поленится вернуться аж из Тосканы ради того, чтоб над ней поглумиться. По крайней мере, есть шанс, что она получит письмо с поздравлениями от Милли — вечной своей напарницы в давнишних лесбийских проказах. — Он натура эмоционально хрупкая, — объясняет Джинни. Я честно не считаю, что ты смогла бы его выносить. Он целиком из сплошного: «Джинни, ты так много для меня значишь, ты самая храбрая девушка, что я встречал, пожалуйста, оставь меня погоревать в одиночестве ненадолго». Абсолютная нежнятина. Тебе просто хочется принести ему одеялко или вафельные трубочки, либо что-то подобное. — Звучит заманчиво. Я очень не против побыть самой важной и самой отважной девушкой в мире, — произносит Панси, борясь с улыбкой. — К тому же, я неплохо справляюсь с тонкими натурами — просто вспомни, кто мой лучший друг. — Твой лучший друг и моя вторая гипотеза, — говорит Джинни, наклоняясь к ней вместе со своим розовым коктейлем, не выпуская трубочку изо рта. Джинни, кажется, накрасила губы, замечает Панси и тут же задумывается, реально ли упомянуть об этом факте в своей колонке, не прозвучав при том по-лесбийски. — Итак, они лишь раз переспали? Или ты думаешь, тут замешаны глубокие чувства, тяжелое расставание и тайные порывы быть вместе, пока они оба все стремительней тонут в своем несчастье? — Джиневра! Это что, интервью? Что ты такое пьешь? Во что ты одета? — Бриджет Кэмомайл возникает рядом с Джинни из ниоткуда, одетая в голубое вечернее платье причудливого покроя, и прерывает их беседу, давая Панси чудесную возможность ускользнуть от ответа. — Ее напиток безалкогольный, — говорит Панси тем тоном, который заставляет окружающих ее недооценивать. — Джинни утверждает, что все спортсмены сейчас пьют такое. Новая мода на умеренность. — Серьезно? — заинтересованно наклоняется к ним Бриджет. — Гренадин — новый тренд, — добавляет Панси. — Что ж, было приятно с вами беседовать, Джиневра, но думаю, я оставлю вас с Бриджет и отправлюсь искать закуски. Джинни провожает ее взглядом, в котором борются желание поцеловать и прибить.

***

— Думаешь, Малфой… — Драко. — Да неважно! Думаешь Драко его все еще любит? — Джинни сидит напротив нее в маггловской кофейне, обе одеты просто, Джинни в платье с цветочным принтом и шнурованных ботинках, с камелией в волосах, добытой во время их неспешной прогулки по фермерскому рынку. Джинни активно пыталась выудить из нее подробности с момента, как они миновали первый же торговый прилавок, и Панси вскоре сдалась и вывалила все, что знала, будучи уже не уверена, зачем вообще она пыталась хранить эту тайну. — Я думаю, Драко — самый глупенький мальчик, которого я встречала, а Гарри никогда не проявлял способности испытывать комплексные эмоции, — говорит Панси, отхлебывая эспрессо. — Вообще-то, — возражает Джинни без особого энтузиазма, расковыривая черничный кексик и толкая ботинком носок туфли Панси. — Вообще-то, он не смог тебя удержать, так ведь? — задает вопрос Панси, и Джинни пожимает плечами. — То был не лучший период его жизни. — Что является совершенно дурацкой причиной упустить девушку своей мечты, — говорит Панси, поднимая взгляд вверх на полуденное солнце в окне. — Вряд ли я была девушкой его мечты, — отвечает Джинни, кидая в нее пакетик сахара. — Ему же хуже, — говорит Панси без единой нотки снисхождения и швыряет сахар обратно, попадая Джинни в нос. Джинни замолкает и наклоняется вперед. — Быть может, я девушка твоей мечты? — Разве что моих кошмаров, — произносит Панси, снова отхлебывая кофе. — Твоих эротических фантазий? — продолжает давить Джинни. — Ты сейчас намекаешь, что мои кошмары сплошь эротические или что мои эротические сны кошмарны? — спрашивает Панси с серьезным лицом, усиленно подавляя стремление улыбнуться. — Ты девушка моих эрокошмаров, — говорит Джинни с улыбкой, чтобы показать, что она не всерьез. Панси не понимает, как ей все время удается перевести любую вещь в шутку. Джинни смеется сама над собой и вдруг замолкает. — Так, о чем мы вообще говорили? Точно! О мальчиках. Даже встречаясь с лесбиянкой, я не могу пройти тест Бекдел. — Мы определенно прошли его, — возражает Панси. — В прошлый четверг ты целый час разбирала для меня игру Гарпий. И, кажется, мы обсуждали таксидермию в пятницу? Вроде бы целый час? — Отлично, в таком случае все в порядке, — говорит Джинни, опираясь на стол. — Итак, в пятый раз: думаешь, Драко его любит, но ушел во имя благородства и самопожертвования? — К сожалению, — начинает Панси. — Драко очень ранимый. Он старается оставлять людей до того, как они успеют причинить ему боль, что конечно никогда не срабатывает. Я думаю, он хотел с Поттером настоящих отношений, но решил тому об этом не сообщать. Миленько, правда? — она почти удерживает в себе последнюю фразу, звучащую поистине зловеще, когда она сидит напротив девушки, с которой жаждет встречаться. Жаждет в тайне с той самой ночи, впервые проведенной вместе, после слишком большого числа коктейлей в любимом пабе Холихедских Гарпий. Панси не Драко, в ней нет стремления драматизировать, но она начинает чувствовать себя подавленно. — И как Гарри должен был узнать, что Драко хотел отношений, если тот не сказал ему? — спрашивает Джинни, и Панси не до конца понимает, куда адресован вопрос. Панси делает долгий глоток кофе, чтобы подумать над ответом. — Предсказания. Легилименция. — Это неэтично, — говорит Джинни. — У меня «отлично» по гаданию в аттестате, — произносит Панси, резко приподнимая брови. — Вполне себе этично. Джинни изображает пальцами кавычки. — Конечно, «этично». — Будто ты сама на детских ночевках с подругами никогда не спрашивала хрустальный шар, любит ли тебя твой обожаемый, — говорит Панси и откидывается назад, посылая Джинни взгляд, который, она надеется, выглядит вызывающе. — Так ты утверждаешь, что… Поттер тоже в него влюблен? Джинни пожимает плечами. — Не в курсе насчет Гарри. Он в последнее время слегка подавлен, но сложно сказать, что тому причиной: спасение буквально целого мира или банальное расставание. — Не понимаю, почему они просто об этом не поговорили, — твердым голосом заявляет Панси. — Всего один разговор и все. — Наверно, им страшно, — произносит Джинни, и Панси ненавистно чувствовать в их диалоге двойной подтекст. Панси готова запустить стаканом в стену, выломать дверь и хочет услышать правду, только правду. У нее плохо с делами сердечными, ее можно купить ласковым словом и милым личиком. — А тебе страшно? — тихо спрашивает Панси так, будто они за этим столиком болтают о погоде. — Ужасно страшно, — отвечает Джинни. Она помешивает чай в маленькой фарфоровой чашке. — Не могу перестать думать о мамином лице, когда сообщу ей о нас. Она снова принимается помешивать чай. — А затем лицо Гарри. Да-да, я знаю, он само всепрощение, но ты… — она не поднимает взгляд на Панси. — Ты сама знаешь, что натворила. — Знаю, — говорит Панси, задыхаясь и кровоточа внутри. — Я думала, мои действия спасут моих близких. — Возможно они и спасли, — спокойно отвечает Джинни. Она слегка наклоняет голову и смотрит на Панси так внимательно, что той начинает казаться: с ней что-тот не так. — Первое время я думала, что кину тебя. Что повеселюсь и уйду, или что уйдешь ты. Но ты от меня не уйдешь, правда? — Тот инстинкт самосохранения, что унаследовал Драко, похоже совершенно не передался мне, — говорит Панси, рассматривая лак на ногтях и любуясь мерцанием колец у костяшек. — Драко осторожный. А я дура. — Я просто хотела убедиться, — говорит Джинни. Она прижимает чашку к себе будто в поисках тепла и комфорта. — Мы не они, мы не разрушим все из-за страха, так ведь? — Да, — соглашается Панси, но она совсем не уверена, она сейчас в ужасе. Она просто надеется, что Джинни не тянется к ней лишь для того, чтоб утопить. — Супер, — произносит Джинни с совершенно непроницаемым лицом. Ее глаза горят странным пламенем, и Панси на мгновение чудится, что Джинни готова пойти против всего мира ради нее. Это ощущение быстро рассеивается, но оставляет настолько сильный след, что у Панси перехватывает дыхание. — Я тоже никуда от тебя не собираюсь. — Я знаю, — говорит Панси, и у Джинни вырывается удивленный смешок: напряжение сходит на нет, наступает расслабленность. — Я спрашивала вчера о тебе у хрустального шара. На этот раз Джинни все же отдавливает ей носок туфли. — Иди нафиг, Паркинсон.

***

— Итак, почему в «Пророке» написано, что ты разбила сердце господину Поттеру во второй раз за четыре года? — говорит Панси, используя взбивалку в качестве импровизированного микрофона, когда впускает Джинни в квартиру. — Расскажите, госпожа Уизли, как именно вы растоптали нашего героического мальчика на этот раз, ты, чертовка? Джинни отмахивается от нее и кладет сумку на столешницу. — Он почти не плакал, — пытается не рассмеяться она. — Всего лишь одна одинокая слезка. — Но он выглядел несчастным, — давит Панси. — Тут ты права, — говорит Джинни и глубоко вдыхает. — Пахнет потрясающе. Я думала, в вашей среде богатеньких девочек не принято уметь готовить? — Это хобби, — отвечает Панси. Джинни опять смотрит на Панси так, как смотрит всегда, когда та ее удивляет: будто она внезапно окунулась в свет летнего солнца. — Я думала, ты научилась делать яичницу, чтобы обхаживать девушек. — Это побочная выгода, — говорит Панси. — И чем я могу помочь? — спрашивает Джинни, указывая на картофель на столешнице. — Пюре? — Да, — подтвержает Панси, любуясь солнечным светом из окна и тем, как он падает на волосы Джинни. — Так что там с Поттером-то? — С Гарри. — С Гарри. Джинни принимается чистить картошку с почти зловещей улыбкой. — Я поймала его в том индийском ресторанчике, знаешь, который он любит, чтобы не сбежал. И он успел попробовать свое виндалу — ложки четыре, и тут я такая «кстати, Гарри, ты все еще любишь Малфоя?». — Святые угодники, — говорит Панси, поворачиваясь к ней. — Ты даже не подумала подойти к этому менее прямолинейно. Джинни качает головой и указывает на Панси ножом. — Он бы попытался вывернуться. Если б я спросила его, есть ли у него сейчас кто-то, он бы опять уставился вдаль и отстраненно сказал бы «нет, никого», и это все было бы абсолютно бессмысленно. — Во имя кружевного белья Мерлина и Салазара, — произносит Панси, закатывая глаза. — И что он сделал дальше? — Широко распахнул глаза и такой «что? Нет! Нет конечно, не влюблен я в него», что не является словами мальчика, который никогда не был влюблен в Драко Малфоя. И я ему: «это твой конечный ответ?». — Мне честно за него стыдно, — говорит Панси, убирая очистки картошки в помойку и внимательно наблюдая за супом. — Просто возрадуйся, что тебя там не было, — говорит Джинни, морщась. — И через десять минут выпытывания он признался, что да, естественно он влюблен. Согласно его версии событий, Драко — сущая мороженка в мягком стаканчике — исчез без предупреждения месяцев восемь назад. Гарри думает, это потому что он хотел от Драко слишком многого слишком быстро. — Невероятно, — говорит Панси. — Как будто Драко не самая нуждающаяся и голодная до любви принцесса, что ступала по земле на своих каблучках. — Я аж чувствую на нем аромат потребности в заботе, — соглашается Джинни. — Он пахнет лимоном и ноткой хрупкой маскулинности. — Наверно это шампунь, — говорит Панси. — Но я согласна. Как они вообще умудрились так облажаться? Что бы они без нас делали. — Значит мы собираемся их снова свести? — спрашивает Джинни. — Конечно. У меня не было возможности придумывать планы уже несколько лет, — произносит Панси, лениво помешивая суп. — С чего, думаешь, нам лучше начать? Подделать им переписку, чтобы организовать потом встречу с признаниями в любви? Устроить мегавечеринку и надеяться напоить их достаточно, чтоб они сами упали друг другу в объятия? — Мы можем устроить мегавечеринку, — соглашается Джинни немного слишком спокойным тоном. — Мы? — спрашивает Панси, и Джинни медленно, нервозно улыбается. — Нууу. — Серьезно, мы? Джинни кивает, выглядя слегка загнанно. — Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Панси кривит лицо. — Мерлин, я будто снова совершаю каминг-аут. Что подумают мои злые приспешники, увидев, что я похитила девушку золотого мальчика и отреклась от своего прошлого. — Ты меня не похитила, я тебя выбрала, — говорит Джинни, поднимая брови в предчувствии победы. — Если мы будет прятаться как преступницы, то будет гораздо сложнее подкалывать мальчиков насчет их дерьмовых навыков коммуникации. Панси немного смеется, глядя на свой суп, а не на Джинни. — Так ты правда этого хочешь? — Ну мы же не можем дать им себя опередить? — спрашивает Джинни, и морщится, понимая, что отмазка так себе. — Я хочу, серьезно, хочу. Мне просто кажется, что было бессмысленно выигрывать войну, если мы не можем залечить старые раны. Это не победа, если нам слишком страшно любить. Панси замирает, не в силах взглянуть на нее, не в силах увидеть на лице Джинни все то, что там должно быть написано. Она чувствует на себе взгляд Джинни и знает, что на ее собственном лице отражены все мысли. — Я никогда не предполагала, что ты захочешь открыто быть со мной из-за того, чью сторону я приняла в той войне. Я правда не предполагала. — Ты больше не на той стороне, — уверенно говорит Джинни. — Случись все снова, ты бы не выбрала их. — Ты в меня веришь, — говорит Панси, будто это открытие. — Я же права, да? Ты бы не выбрала их. — Не выбрала б. Панси бы выбрала прощение и мягкий голос в комнате, полной людей. Ей кажется, она начинает понимать сумасшедшую привлекательность героизма, понимать, какого это — любить так, чтоб быть готовым на смерть. — Я знаю, — говорит Джинни. — То, что я не уверена в реакции других, не означает, что я не уверена в тебе. Если бы ты не изменилась, ты бы не хотела быть со мной. Вот в чем дело. — Даже если б я не изменилась, я бы все равно считала тебя милой, — почти плача говорит Панси в свой суп. — Мне казалось, ты говорила, что не хрупкая натура, — говорит Джинни, подкрадываясь к ней сзади и укладывая голову на плечо. — Позволь девушке побыть нюней, — отвечает Панси, медленно помешивая суп и наслаждаясь мягким теплом щеки Джинни. — Только на сегодня, — отвечает та. — Нам еще нужно приготовить ужин и спланировать вечеринку, и подумать, как мне объяснить ситуацию маме, не посвящая ее в подробности лесбийского секса. — Почему-то мне кажется, последняя проблема возникнет не у всех, — говорит Панси, неожиданно для себя улыбаясь. — Ну хотя бы Полумна будет рада вечеринке, она твердила мне, что «звезды благоприятствуют большому веселью» несколько недель, — Джинни пытается ее подбодрить и довольно успешно, ее свет и аромат цветов заполняют собой все трещины в душе. — У нее очень ясное видение мира, — говорит Панси. Суп начинает пахнуть вкусно, и кухня будто наполняется теплом. — Спроси ее, благоприятствуют ли звезды важным объявлениям и глупеньким мальчикам в решении их проблем. — Я спрошу, — говорит Джинни и не отодвигается от Панси, пока суп не начинает испускать пар, а Панси не начинает ругать ее за не дочищенную картошку. Внутри своей головы Панси уже вовсю составляет торжествующие письма, которые она разошлет своим друзьям, о своей новой (и теперь уже официально) девушке. Может быть, она даже напишет об этом в своей колонке на следующей неделе, маленькую заметку об их замечательной совместной жизни. Ей даже не придется ничего выдумывать на этот раз.

***

Панси получает сову с письмом от Полумны через два дня. Панси, Джинни передала мне, что ты интересовалась расположением звезд в даты вашей чудесной вечеринки. Я предсказываю романтику, прощение и небывалый урожай всевозможных корнеплодов. С любовью, Полумна