Пепел

— Я уже и забыл, как это было. Пришел, взлетел, поймал снитч — все, что в памяти осталось. Цвятков рад был, его слова всерьез восприняли… наш школьный тренер. Мне тогда пятнадцать исполнилось, да и впечатление хорошего игрока я не производил, в общем-то. И на успех особенно не надеялся. Да вообще не надеялся! Это был большой риск, ведь кто малолетнего валенка в сборную страны возьмет, смех один… Я отвлеклась от созерцания грозди калины в аккуратной шапке из колючего снега. Снимок украсил проем в стене напротив нашего стола. Невольно притягивает взгляд, контрастируя с облицовкой под деревянные балки. Лицо напротив застыло в выражении не столько смущенном, сколько виноватом. Я улыбнулась, думая о том, что на контрасте с его грубыми чертами эта мина забавно выглядит. Судя по тому, как Виктор напрягся, моя улыбка-усмешка от него не ускользнула. — Valenok? — переспросила я, чтобы он понял — все это время я слушала внимательнее, чем кажется. Моргнув, Крам бросил на меня короткий внимательный взгляд. На его лицо падала тень от торшера, и от этого его кожа казалась смуглее, а брови гуще. Хотя, казалось бы, куда еще-то… куда еще… — Valenok, — повторил он эхом и мельком глянул на собственные сплетенные на столе пальцы. — У нас так называют неуклюжего человека. Или мало знающего… простите, Тонкс, мне кажется, все это вам не слишком интересно. — Вам кажется? — переспросила я, все еще чувствуя себя дешевой сукой в дорогих гриндерсах, красной клетчатой куртке лесоруба поверх вечернего платья-мини и серебряным — Римус удачно шутил на эту тему — крестиком на шее. Перед тем, как прийти в маггловскую завлекалку для гурманов под названием «Izbushka» и принести составной букет из белых эдельвейсов и ярко-синих гортензий, Виктор писал: «счел бы за счастье познакомиться перед отъездом». Почему именно в этом месте, в чем счастье близкого знакомства с чудесной, но крайне одиоз… одинокой дамой, я не стала спрашивать, вместо этого как-то слишком быстро обнаружив мысль — а почему бы и нет, собственно? «Почему бы и нет?» Даже уговаривать не пришлось. Мама стала бы, если бы я отпиралась. Но ей не пришлось. Если бы ютящийся в тени «Лэнсборо» уютный закуток назывался «Болгарская роза», Виктор чувствовал бы себя здесь уютнее. А по его безразличному и слегка разочарованному взгляду на подчеркнуто ряженых официанток в kokoshniks (Мерлин, язык сломаешь) всю фальшь колорита можно прочувствовать. И здесь Виктора Крама никто, кроме одиозной женщины в гриндерсах, не знает. Не узнает. «У тебя не седые, а пепельно-русые. Это у меня… вот у меня седые». «У нас одинаковые волосы, ма» «Нет, не говори ерунды…» «Сама не говори ерунды» — Да, я… — пожимает плечами, слишком узкими, чтобы носить приталенный пиджак, и нервно смеется. — Когда я приглашал вас… на самом деле не имел в виду желание рассказывать о становлении, своем, еще чьем-то… — Все в порядке, — теперь уже я смеюсь, и снова это звучит совсем не так, как раньше. Это мертвый смех, он пахнет гарью, с него пепел сыпется, как с сигареты. Как с Нимфадоры Люпин и ее сигареты. Как с Андромеды Тонкс и ее сигареты. Ядовитый пепел сожженных тел, в котором давно должен был задохнуться… Должен был. Но он не задыхается. Тедди его не видит. — Все в порядке. Ты бы еще раз повторила, а то он не понял. И… это слишком грустная усмешка для того, кто пришел сюда за прелюдией к прощальному сексу. Слишком умный взгляд, дьявольски умный и понимающий. Глаза «металлик», хотя издалека, на всех плакатах, кажутся темными, карими. Глаза-сталь, взгляд-сталь. Не надо, Виктор Крам. «Я хочу познакомиться». — Если вы не против, я закажу еще чай. Он здесь даже вкуснее, чем этот салат. … «Vecherniy zvon». Селедка (herring|seledka), маринованные огурцы (ogurtsy), сыр, горох, зелень, майонез. Нормальный салат. И стоит нормально. — Окей, — говорит голос, хоть начальство секунду назад и отдало распоряжение ответить «Нет проблем». Быстро смотрит на меня и заказывает. Чай, черный, двойной, пожалуйста. — Виктор. — Да? — Вы заказали двойной чай. Он всегда моргает так медленно? — Ну, да. — Двойной чай. Нет, только не… Виктор Крам не улыбается. Он не умеет. Черт. — Это коктейль, вот, посмотрите. Мята, имбирь, лимон, корица, мед и черный чай. Чай по-русски. Чай по-русски. Неделю назад, на свадьбе Гарри и Джинни, я случайно налетела на него, едва не продырявила шестидюймовой металлической шпилькой его ботинок из кожи румынского длиннорога и пролила шампанское на его мантию. Не прошло и пары секунд, как Тэд подбежал к нему с криком: «Мистер, мистер, я вас знаю! Вы Виктор Крам!». Слава Мерлину, не стал добавлять, что его миниатюрная копия, припадочно дергающая конечностями, пылится в моем шкафу с августа девяносто четвертого. Так себе знакомство, учитывая, что некоторое время спустя я полезла на сцену исполнять песню собственного сочинения, прекрасно сознавая, что гитару мне никто не даст, превратить в гитару что-то, да хоть собственную туфлю, я не сумею, будучи даже слегка под градусом, а молодоженам ария веселой вдовы нужна как попугаю азбука. В тот день я на минуту задумалась — моему зайчику с шевелюрой всех возможных колеров нравится мамин голос, мамины тухлые песни. Мишка Тэдди любит слушать, как мама поет. Он не видит, что при этом с ее волос, лица, с ее рук сыпется. Да и с гитары тоже. Пс-с-т. Там, наверху! Вы, все. На самом деле эта чертова песня — для вас. Только тс-с… Чай по-русски… Почему бы и нет, собственно? — Если честно, — снова опускает взгляд, стоило удалиться бородатому мужику в расшитой красной нитью рубахе и унести поднос, и проводит ладонью по щетинистому подбородку, — я считаю, все это неважно. Сколько усилий было затрачено, прежде чем человек оказался в числе первых, из низов он вышел или нет, все это… пойдемте танцевать. Я смотрю на него. Смотрю на волевой подбородок, покрытый щетиной, спокойные мужские пальцы в венозных узлах и мозолях, избитые, истертые в кровь, отбивающие нервную чечетку по лакированной поверхности стола. Такое бывает с тридцатилетними вдовами, в которых при виде этих пальцев просыпается не наигравшаяся в любовь девочка, ее наивная наглость от чистого сердца. Но не с известными на весь мир ловцами снитчей. С ними такого не бывает. Никогда не бывает. Виктору Краму двадцать семь, а его пальцам пятьдесят. Такое бывает? — Простите, я что-то… «У меня в восемь автобус до Хитроу, с трансгрессией я не очень, честно сказать… спасибо, что пришли, Тонкс. Спасибо» Скажи еще раз, а то она не поняла. «Все в порядке. Почему бы и нет, собственно? Почему бы и нет?»

***

— Крум, — звучит над самым ухом сиплый полушепот, монотонный, с жесткой «р». Слишком заботлив для известного на весь мир повелителя снитчей, неоднократного финалиста Лиги чемпионов. Слишком неуклюже и топорно танцует под Diana Arbenina. Щетина царапает щеку — не больно, скорее непривычно. Как и то, что мы единственные танцующие в гребаном камерном зале забегаловки, где по-русски никто, кроме моего спутника, похоже, не разговаривает. — Моя фамилия так произносится на самом деле. Был такой болгарский хан, Крум Грозный… и-и я не хотел бы о нем говорить сейчас. Над самым ухом. Тридцатилетнему отставному лейтенанту Мракоборческого центра, матери пятилетнего мальчика, вечной жене погибшего человека трудно сказать малознакомому мужчине, что одеколон у него слишком слащавый, не подходит к пятидесятилетним пальцам, к бровям, к глазам «металлик». За один танец с ним растет очередь к покупателям девичьих душ, и он это знает. Виктор Крум, потомок хана, паршиво танцует и умеет улыбаться одним голосом. С меня же… с меня по-прежнему сыпется.