Колыбель для психа

      «Я приду».       Обещание, брошенное тонко и тихо, бродит по краю его сознания. Рассеянным взглядом Джастин изучает стволы деревьев, высаженных на огороженной высоким забором территории, и бездумно чешет запястье правой руки. Когда место под ногтями начинает жечь, парень закусывает губу.       Она не придет. Нахрен я ей не нужен.       Вокруг рассажены кленовые стволы, между ними незамысловато петляет неширокая бетонная тропинка. Сквозь кроны яркой желто-зеленой листвы пробивается россыпь солнечных лучей. Где-то в отдалении слышен гул магистрали — напоминание о цивилизации. На самом деле, реабилитационный центр находится не так далеко от центра Цинциннати, но пока Сайлас вез сюда Джастина, тот успел задремать на пассажирском сиденье.       В больнице он провел месяц с небольшим, уже успев даже привыкнуть к ее монотонному гудению: аппаратов, приглушенных разговоров врачей… собственных запутанных мыслей. Наутро его снова отвели помыться и предложили помочь с бритьем и стрижкой. Джастин сбрил отросшую хаотичную бороду и оставил небольшую длину волос, несмотря на уговоры врачей сделать ему «баззкат». Не без ужаса он заметил, что густота стала меньше. Волосы у него выпали от какой-то очередной поразившей его организм дряни, бла-бла-бла… Так ему сказал Лестер. Отказавшись посмотреть на результат в зеркале, Бибер все равно наткнулся на свое отражение в тонированных окнах машины Сайласа. Он увидел, как явно проступают ключицы из-под воротника рубашки, как запястья истончились… Щеки без бороды выглядели впалыми, скулы — острыми. Почти все время, что Джастин провел в больнице, он был в отключке, однако под глазами у него все равно темнели круги.       И — да, прическа была ужасна.       Его вырвало, и небольшая радость возникла внутри, когда он понял, что не попал себе на кроссовки — Сайлас привез их из старой квартиры Джастина, а остальные вещи передал домой Айзеку.       Я не мог испугаться своего отражения в зеркале… Должно быть, это та паршивая больничная каша попросилась наружу вместе с утренними медикаментами.       Раннее утро — кто додумался перевозить в такое время тяжело больных наркоманов? Джастин бы убил за дозу эйфоретика.       Сидя на нагретой солнцем скамейке, он сильнее расчесывает бедное покрасневшее запястье. На коже остаются белые дорожки порвавшейся кожи.       Я бы на ее месте тоже не пришел.       Еще вчера после того звонка он был полон нездоровой надежды на то, чтобы увидеть Доусон, но только к моменту отбоя во всей больнице понял, что не уточнил, когда и куда ей можно прийти. Могла ли она знать, в какую больницу он попал?       Боже… А когда он вообще видел ее в последний раз? Мог ли он наговорить ей или сделать что-то такое, из-за чего она точно не придет?       Сайлас неподалеку бодро здоровается с сотрудниками в голубых нарядах — Джастину кажется, будто это какой-то запланированный нелепый маскарад, либо вовсе… игра его больного сознания. Но когда Сайлас Прайс вырастает над скамейкой и бросает на него тень, Джастин отрывает отсутствующий взгляд от изучения унылого садика реабилитационного центра. Смесь отвращения и ненависти вгрызается ему в затылок — аж хочется наорать на этого гребанного Прайса.       — Пока добирались, погода неплохо так разгулялась, — констатирует он бесполезный факт, пока нахмуренный Бибер возвращается к изучению кленов. — Как ты себя чувствуешь?       Он плюхается на место рядом с ним, закидывая лодыжку на колено. Выглядит настолько беспечным, что хочется вырезать его отсюда, как с фотографии, либо же встряхнуть за плечи с криками: «Какого хера ты улыбаешься, недоумок, оглянись вокруг!».       — Нормально, — отрезает Бибер.       Нормально — это то состояние, в котором он не был уже давно. Каждый день — лотерея из того, что будет болеть в этот раз.       Обычно просто болела голова, иногда тошнило и рвало, периодически он бегал в туалет, поскольку желудок крутило после каждого приема пищи. Его лечили от какой-то болезни желудочно-кишечного тракта, и он принципиально (или нет) не хотел запоминать ее название. Голова болела от поражения нервной системы, что, в целом, повлияло и на все тело. Была слабость, приступы головокружения, потеря уверенной ориентации в пространстве. Что говорить про мелкую моторику — Джастин иногда не мог держать стакан в руках, не разлив половину содержимого; пальцы немели и дрожали.       Его собирали по частям.       От того дерьма, что он принял, пострадало все его тело, однако больше всего врачи переживали за мозг. Они провели кучу тестов и исследований, чтобы обнаружить, что у Джастина легкая ретроградная амнезия, и некоторые его воспоминания о недавних событиях могли либо пропасть, либо потеряться в его голове. В остальном все было излечимо, хоть труды на это запрашивались большие.       Сайлас колебался — было ли человечно сообщить ему о событиях, предшествующих попаданию в больницу?       Наверное, стоило бы это сделать. Когда-нибудь потом… когда он будет готов.       — Не тошнит?       — Нет.       — Голова не кружится?       Джастин фыркает, и вспышка головной боли, как по команде, опоясывает его череп. Боль пульсирующая и ярко выраженная. Он падает лицом в ладони, уткнувшись локтями в колени.       — Отвали, блять, Сайлас… — рычит Джастин, мучимый очередным приступом. Так было часто, не меньше пяти раз на дню, однако привыкнуть к этому просто невозможно.       Недовольный, но не обиженный грубостью Джастина, Прайс вздыхает, глядя на умиротворяющий весенний пейзаж. Апрель довольно теплый и позволяет не закутываться в джинсовку. В пределах территории рехаба природная составляющая специально была сформирована таким образом, чтобы пациенты находили здесь покой. Прогулки три раза в день вместе с персоналом, но и без запрета на самостоятельное перемещение. Сайлас пытается верить, что Джастину здесь полегчает, и что вернется когда-то тот мальчик с горящими глазами и широкой улыбкой.       — Голова лопнет сейчас, — снова глухо бурчит Бибер, хватаясь за поредевшие волосы. — Есть обезбол?       — Я не врач, Джастин, — сочувственно улыбается Прайс.       — Почему я вообще здесь, если меня не долечили? — резко вырастает Джастин, в тот же момент сожалея об этом. — Мне каждый день херово, на кой черт мне нужны лекции о вреде наркоты и танцы в хороводе?       Сайлас рассмеялся. Бархатистый звук его смеха слегка утихомиривает приступ головной боли. На удивление.       — Здесь также работают некоторые врачи и реабилитологи, так что без медицинской помощи тебя не оставят, — объясняет мужчина. — Но ты прав, без психотерапевтов тут никак.       Говорит ли он конкретно про случай Джастина или рехаб в общем, уточнять не хочется. Парень вновь хватается за виски, усиленно их массируя, и кроме давящих ощущений нет никаких изменений.       Где-то в отдалении слышится шум колес, въезжающих по щебневой дороге — той, что за забором. Сайлас поднимается со скамейки и достает телефон из кармана брюк, сверяясь со временем. На часах ровно семь сорок пять, когда массивные ворота с оглушающим скрежетом разъезжаются и впускают на территорию тонированный джип. Он узнает эту машину — он знал, что увидит ее здесь.       Джастин вымученно стонет, страдая от шума, и когда глаза находят его источник, сердце в ужасе замирает. Ураганом воспоминаний, полных ссор, обид, скандалов, угроз и предательства он натыкается на одно слово, которое ему противнее всех прочих.       Родители.       Айзек и Пейдж Бибер выходят из припаркованной машины и идут по бетонной дорожке, петляющей с небольшого склона. Двое людей, когда-то друг друга сильно любивших, идут как два незнакомца. На лицах у них дежурные выражения, к которым Джастин давно привык: у матери — пустое безразличие, у отца — сосредоточенная строгость. У обоих солнцезащитные очки, а у Пейдж на голове бордовый платок, завязанный сзади под коротким пучком волос. Нетрудно догадаться, что это маскировка от лишних глаз, а тонированный джип — способ избежать массу знакомых влиятельных личностей. Если кто-то узнает, куда направлялась чета Биберов, разгорится скандал.       Джастин вскакивает на ноги, едва удерживая равновесие — в этом ему помогает Сайлас, вовремя подхвативший парня под локоть.       — Джастин, спокойно, — осторожным тоном просит он, наблюдая, как зрачки у парня сужаются, как у зверя, готового напасть.       Он дергает локтем, высвобождаясь из некрепкой хватки, и его глаза, полные обвинения, встречают лицо Сайласа.       — Какого черта они тут делают?! — цедит он, распаляясь сильнее. Пульс взлетает, а желудок, и без того полупустой и раздраженный, норовит вытолкнуть остатки скудного завтрака.       — По правилам рехаб разрешает увидеть семью в первый и последний день пребывания. Айзек и Пейдж очень хотели тебя навестить, — виновато добавляет он, хотя не должен чувствовать вины. — Джастин, просто дай им шанс.       Младший Бибер истерично хохочет, и Прайс смотрит на него с жалостью. Он знает, что его нервная система до сих пор расшатана и нуждается в лечении, и, возможно, действительно допустил неосторожность еще больше навредить этому парню. Но если лечение пойдет не по плану и… случится что-то плохое, родители всегда должны видеть своего ребенка.       Знать, что, по крайней мере, ему оказывают помощь.       Воцаряется напряженная тишина, воздух становится тяжелым, несмотря на хорошую погоду. Айзек и Пейдж становятся рядом с Джастином на абсурдно смешном расстоянии: даже Сайлас стоит с ним почти плечом к плечу, а собственные родители держат дистанцию, будто боятся, что он действительно на них набросится, словно чертов псих.       — Здравствуй, сын, — нарушает тишину Айзек своим натренированным деловым тоном, в котором едва оттеняется печаль. — Как твои дела?       Вновь его сын взрывается смехом, царапающим горло. В уголках глаз собираются горячие слезы. Сайлас незаметно оборачивается в сторону корпуса, обозначая присутствие людей, готовых прийти на помощь.       — Как мои дела?.. Как мои дела?! — голос срывается и надламывается, отчего Пейдж дергается и рефлекторно делает шаг к бывшему мужу. — Посмотри на меня, черт возьми! Я потерял килограмм пятнадцать, волосы у меня выпали, будто я ебаный онкобольной! Я худой, страшный, у меня вечно что-то болит и я нихрена не могу с этим сделать!       — Не делай вид, будто не знал, к чему могут привести твои… выборы в жизни, — чеканит отец, стараясь утихомирить сына. По неизвестной ему причине, он начинает раздражаться и жалеть о своем визите.       Джастин еще слишком разбит, чтобы выпускать его в мир.       — А к чему привели твои, а, папа? К тому, что тебя бросила жена, сын сторчался, а дочь стала конченной шлюхой!       Пейдж отвешивает ему звонкую пощечину, от которой Джастин отшатывается и падает на скамейку. Всплеск головной боли в этот раз такой сильный, что в глазах темнеет, и темнота эта сгущается звоном удара, оставшегося в ушах. Он смотрит на мать, пораженный, но не шокированный, будто знал, что она на такое способна.       Но она впервые подняла на него руку.       Если Джастин в этой жизни хоть чуть-чуть мог на кого-то рассчитывать в глубине души, то это была мама. Но когда она поднимает очки на макушку, демонстрируя свои накрашенные глаза, полные ярости и слез, он видит в них себя. Они точно такие же, как у него, и ему кажется бесполезной эта борьба, кому из них больнее.       — Ты опозорил нас и сделал нам больно тогда, после Эми, — говорит она ужасающе сухо. — Что же ты творишь сейчас?       — А что я творю? — отвечает он снова вопросом на вопрос, понимая, что они с мамой оба заняли атакующие позиции. — Вы оба меня бросили, я спасал себя как мог!       — И как, получилось? — хмыкает Пейдж, смаргивая слезы. Но ее голос держится крепким. — Ты сам подсел на наркотики, не надо винить вокруг всех остальных…       — Пейдж, — окликает ее Айзек, потирая щетину.       — Я не растила тебя таким, и мне больно видеть, во что ты превратился, как же ты не поймешь? Как ты смеешь втягивать в это свою сестру?       — Пейдж!       Пейдж Бибер выпрямляется, обращая, наконец, остервенелый взгляд на бывшего мужа. Ее щеки мокрые от соленых дорожек, и она бегло вытирает их пальцами. Изящно, быстро, словно ничего и не было.       Айзек собирается с духом. Он виноватыми глазами исследует Джастина, тяжело дышащего, будто после марафона — тот сдерживает истерику. Он действительно худой и страшный, но не некрасивый, а… ужасающий. Выглядит побежденным в этой перепалке с Пейдж, хотя она должна была догадаться, что никакой брони у него больше нет.       Она должна знать.       — Мне надо рассказать тебе кое-что о Кире.       Пейдж заметно теряется, ее сбитая спесь превращается в гримасу непонимания. Никто, кроме Айзека Бибера, не владеет информацией, которой он собирается поделиться. Он в последний раз смотрит на сына, сдерживающего бурю эмоций, пока, наконец, не произносит одними губами:       — Кажется, нашу дочь мы тоже потеряли.       Глаза женщины опасливо сужаются.       — О чем ты говоришь?       — Она… она тоже… такая, — Айзек взглядом указывает на сына. — Но по какой-то причине мы об этом не знали.              — Что ты… Откуда у тебя эта информация?       — Это неважно, Пейдж, — цедит мужчина. — Важно то, что обоим нашим детям нужна помощь, и это наша вина, что мы не уследили за ними обоими. Они оба натворили дел, но мы не должны были так с ними поступать.       Ему хочется сказать «прости, сынок», но когда его взгляд вновь касается сына, всего осунувшегося, сжавшегося в комок боли и страха, язык будто немеет и прилипает к нёбу. Джастину уже не нужны эти извинения, ему нужна помощь и поддержка.       Лучше поздно, чем никогда. Если есть шанс спасти своего наркозависимого ребенка, лучше потерять его доверие, чем его жизнь.       От услышанного Пейдж замолкает с непонятным выражением лица, а Джастин… выглядит освобожденным. В его глазах клубится отчаяние и некое облегчение.       — Тут еще есть свободные палаты, — встревает Сайлас, когда тишина затягивается. — Мы можем помочь.       — Вы что… — головная боль такая, словно скальп изнутри протыкают иглами. Джастин хмурится. — Вы хотите запихнуть сюда Киру?!       Парень обращается к отцу, глаза вновь становятся дикими, капилляры лопаются от напряжения и слез.       — Отец, не делай этого. Куда угодно, но не сюда. Я не выдержу, если вы ее сюда приведете!       — Ей тоже нужна помощь, Джастин, — глубоко вздыхает он. — И ты прекрасно об этом знаешь.       — Сайлас, — умоляет он теперь Прайса, обрушивая на того свое отчаяние. — Не надо.       Отеческие чувства мешают Сайласу Прайсу соображать, он старается быть объективным, но видя, как остро реагирует на свою сестру Джастин, есть риск, что лечение пойдет не по плану… Какова вероятность, что вдвоем они не найдут способ протащить сюда наркотики, даже с учетом вездесущей охраны и проверок?       Двое детей богатых родителей, уничтоженных наркотиками и вседозволенностью. Стены этого рехаба не раз видели таких людей и оказали им помощь, но обычно это были люди, друг с другом не знакомые, в этом и заключалась часть лечения. Рехаб отрезает от внешнего мира и окружения, тянущего на дно.       Изоляция, тихий контроль. Общение с персоналом и только на собраниях — с другими зависимыми.       Нет, Кира тут быть не должна.       — Но знаете, это может помешать лечению Джастина, — соглашается Сайлас. — Я знаком с сотрудниками других хороших центров, но они не в Цинциннати. Можно было бы определить Киру в один из них.       Еще одна волна облегчения ударяет под колени парню, и он устало опускается обратно на скамью. Краем глаза видит, как к ним неспешно приближаются сотрудники рехаба, а это, видимо, означает, что теплая встреча с родственниками подходит к концу.       Господи. Да неужели.       Пейдж больше не сказала ни слова, ее лицо снова обрело непонятное выражение. Она бросила сухое «прощай, Джастин» и первая двинулась к машине. Айзек остался стоять рядом с Сайласом.       — Сколько займет лечение?       — Около полугода, — пожимает плечами Прайс, будто это ничего такого. — Обычно все зависит от динамики пациента.       — Я больше не смогу его навещать?       Айзек уже не говорит «мы с Пейдж», потому что все здесь убедились, что она не собирается снова сюда возвращаться. И никому непонятно, по каким причинам: то ли окончательно разбилось ее хрупкое материнское сердце, то ли вся затянувшаяся на эти годы боль обратилась в отвращение к собственным детям.       Сайлас качает головой. Айзек понимающе поджимает губы. Рискнув вновь посмотреть на сына, он пресекает внутренний порыв обнять его, раздумывая над тем, будет ли это уместно. Еще месяц назад он плакал над его больничной койкой, до этого чуть не получил инфаркт, увидев сына без сознания в своей квартире, окруженный медиками.       Стоит ли обнимать человека и привязываться к нему, зная, что есть риск упустить эту возможность навсегда?              Глазами затравленного зверя Джастин смотрит на отца, и ничего в его взгляде не намекает на то, что он обрадуется отцовским объятиям. Он бы скорее обнял аллигатора, чем позволил этому предателю сжать его похудевшее больное тело.       — До встречи, сын. Поправляйся как можно скорее, — вздыхает Айзек, и его деловитая маска дает трещину, сквозь которую проглядывает страх за своего ребенка.       Прежде, чем Джастин успевает сформировать колкий ответ, Айзек пожимает руку Сайласу и уходит вслед за Пейдж. Он садится в машину на заднее сиденье, куда недавно села бывшая жена, и джип сиюминутно увозит их по той же дороге. Массивные двери также громко смыкаются.       Джастин снова становится одинок.       В районе солнечного сплетения его пробивает дрожь, нарастает безмолвная паника. Почему-то резко захотелось заплакать, но эта горечь резко сменяется на гнев, а потом — на так хорошо знакомое отчаяние.       Вокруг эти клены, безмятежная обстановка, больше похожая на самообман, незнакомцы в одинаковой униформе… Стоит ли продумывать план побега отсюда? Получится ли? А если да, куда он пойдет?       — Полгода никаких посещений?       На него обрушивается осознание. Единственный человек, которого он жаждал увидеть, возможно, теперь не придет еще целых шесть месяцев, а по истечению этого времени даже не факт, что она не пропадет из его жизни насовсем. Маловероятно, думает Джастин, что она захочет возиться с наркоманом.       — Ты хотел кого-то увидеть? — спрашивает Прайс.       Бибер опускает голову. Боль стихла, но это потому, что он сидит неподвижно, не провоцируя новые вспышки. Робкое «да» покидает его губы, пока он смотрит на свое расчесанное запястье. Багровые бусинки сияют на царапинах.       Сайлас вздыхает. Где-то на подкорке сознания он понимает, что Джастин имеет в виду некую девушку. Иногда любовь — единственное, что помогает нам не сойти с ума, но иногда она же — причина нашей боли.       — Хорошо.       Не веря, Джастин поднимает глаза на мужчину. Тот снова кивает, и тошнотворная тревога, прокручивающая внутренние органы через мясорубку, наконец блекнет.       К ним подходят двое женщин, готовых отвести нового пациента на первый прием. Перед тем, как уйти, Джастин запоминает обещание Прайса:       — У меня остался ее номер. Я обязательно свяжусь с ней.