Цветочки и ягодки

      Изуку влетает в магазин так, словно ему что-то очень необходимо, должно быть срочно исполнимо и с высокой вероятностью невозможно — Тодороки читает это в его встревоженных малахитовых глазах. У Шото в руках небольшой горшок, и в нем она скрывает новый едва распустившийся кактус. Ребусы-загадки в воздухе путем гляделок, и она переворачивает табличку на двери с «open» на «close», ведет Мидорию в небольшое подсобное помещение: здесь довольно светло, пространство освещает ряд точечных светильников под потолком, а в углу комнатки стоит стол. Изуку припоминает, что Шото рассказывала ему про это место, про тот стул, за которым до ужаса неудобно сидеть, и пол, что холодает с невообразимой скоростью.       Мидории, в принципе, на это сейчас по большому счету наплевать. У него изо рта рвутся похабные фразочки, когда он смотрит на то, как призывно из майки выглядывает зона декольте и просвечивает лиф. Он синий — а майка у Тодороки белая, и Изуку с ужасом думает о том, что его девушку могли видеть в таком виде, и некоторые даже заглядывались.       Дыхание перехватывает. Он уже совсем помешался с этой работой.       Им по двадцать четыре — Шото вот-вот исполнится двадцать пять, и Изуку со все большим усердием думает о том, что пришла пора уже осесть на одном месте, в одном городе. Приобщиться к культуре и нравам одного народа, а не прыгать-бегать по ближайшим странам. Посвятить себя их будущему, задуматься о чем-то большем.       Мидория уже давно думает о чем-то большем.       Мидория уже давно думает о маленьком комке счастья, оттого нервничает с каждым разом все сильнее, когда пытается сказать Тодороки о том, что его гложет. Он прекрасно знает то, как сильно Шото любит свою работу. Что она жить не сможет без того, чем можно занять руки и голову, но дети… Правильное ли это решение? А если она еще не готова? Прожила ли она достаточно для себя, чтобы отдать остальную часть жизни другому человеку?       Изуку смотрит в ее глаза поочередно. Сначала в правый, налитый тяжелым свинцом с примесью гальки, а потом в левый — океан, на дне которого растут цирконы. Кожа идеальна, мягка и румяна на вид, с нежными линиями овала лица и бежевыми, слегка покусанными губами.       Шото тоже смотрит — с толикой любопытства, смешанной с подозрением. Она вся будто из металла, но пробьешь верхний слой, и там вся красота — огненный опал, розовый искрящийся кварц, переливающийся турмалин, щепотка смеси агата и обсидиана. Тодороки смотрит точно вовнутрь, будто сканирует глазами, и у Мидории в животе все переворачивается, тяжелеет, энергия разносится по всему телу яркими молниями, и он дышит электрическими вспышками в воздухе.       Мидория мгновенно отходит на пару шагов и с такой же скоростью приближается, целует Шото в щеку и уносится. Тодороки решает, что тянуть с разговорами дальше некуда, и после окончания своей смены мчится — реально мчится, потому что это беспокоит Изуку. А то, что беспокоит Изуку, автоматически беспокоит и ее. Это работает не сознательным способом, и не то, чтобы Тодороки очень уж сильно хотела выяснять дела и давить на Мидорию: она всегда считала, что человек выговорится тогда, когда ему это понадобится. Но Изуку особенный — конечно же, он самый особенный человек в ее жизни, и с ним необходимо быть не так, как со всеми.       Шото входит в квартиру, сразу же ощущая в воздухе запах жареного. Думает, что Изуку никогда не умел готовить рыбу, и спешит на кухню. Молча подходит, пробует уже готовый кусочек, который Мидория оставил для дегустации, и так же молча, как и раньше, добавляет немного соли. Изуку смущенно улыбается и благодарит, и у нее создается ощущение, словно это — их то самое первое свидание, которое в начале их отношений было испорчено самим же Мидорией: неуклюжесть и крайняя стеснительность в восемнадцать явно сыграла с ним злую шутку.       С того момента Шото вместе с каждой прошедшей прогулкой переучивает его и говорит, что ошибается каждый. Рассказывает старую историю про сломанные качели и смеется с себя — Изуку улыбается сначала несмело, потом с деснами, и это та первая улыбка, на которую Шото реагирует с дрожащими коленями и мягким «прости» в темноту ночи.       Они готовят в тишине, накрывают в тишине, садятся за стол в тишине. У Тодороки почему-то ноет коленный сустав правой ноги. Мидория сосредоточенно думает о том, как начать разговор, но не замечает, когда Шото сама начинает его.       Она говорит что-то про работу, перебегает с темы на тему и наконец останавливается на сегодняшнем. Рыба давно съедена, тарелки из-под риса пусты, и это заводит Мидорию в тупик: он попросту боится.       — Это… Не то, что я хочу говорить таким тоном, — проговаривает Изуку и сглатывает. Мельком смотрит на нее и встречает ее взгляд — он и любит, и боится потерять.       А Шото думает, что он такой глупый маленький мальчик.       Глупый и пушистый, маленький и характерный. Самый лучший отец под стать будущему сыну или дочке.       А Шото думает, что знает ответ, и просто налегает на стол, придвигаясь телом к Мидории и невольно залезая пальцем в тарелку со специями. Мизинец весь по вторую фалангу в желтой пыльце, и она размазывает эту пыльцу по лицу Изуку, по скулам и линии челюсти, прикасаясь губами к его губам. От них пахнет одинаково — томатной пастой и немного морем, а крохотная песчинка соли то и дело перекатывается с одного языка на другой. На четверти стула сидеть неудобно, и она неосознанно двигает бедрами туда-сюда, мельтеша то вверх, то вниз, и от неожиданности широко раскрывает глаза, когда слышит звук бьющейся посуды: Изуку не стерпел и опрокинул все на пол, пройдясь рукой по столешнице. С громким причмокиванием Шото отстраняется, готовая возмущаться, но Изуку собственнические хватает ее за ягодицы и опрокидывает на стол — лопатки больно царапает скатерть, и Тодороки вскрикивает, мгновенно чувствуя чужую руку на пояснице, которая невесомо поднимает и нежно перекладывает чуть правее — то, на что наткнулась Шото, было местом, где они продырявили ткань, когда готовили салат на прошлой неделе.       Шото вся в ощущениях, а Изуку воспринимает каждый ее вздох как свой — невесомо смеется, когда слышит, как журчит чужой живот, и Тодороки легко мутузит его по коротким волнистым волосам, немного приглаживает их.       Он ведет себя словно первопроходец — но ведь ты был им четыре года назад, Изуку, ай-ай-ай. Слизывает с ее живота капельки пота: они соленые, словно слезы или кристаллическая соль, — чувствует, как мышцы ее сжимаются, и ноги сжимаются возле его бедер все сильнее и сильнее. Изуку-завоеватель, давай, завоюй ее уже трижды завоеванное сердце.       Мидория обожает Шото — за открытость и честность, когда нужно, и за то, что умеет терпеть и давать время, когда это надо. Он проводит языком вдоль сонной артерии и погружается вовнутрь — а, нет, это всего-навсего яремная впадина и куча вен-сеточек, видных из-под кожи. Тодороки скалится: холодный ноябрьский воздух с окна дует прямо на голую кожу плеч, которые холодит слюна, оставшаяся дорожкой после смазанного поцелуя Мидории. Ее едва не трясет — желание делать это опять и снова развивается в геометрической прогрессии, выкидывая здравый рассудок за борт корабля и бурля словно закипевшее в жилах алое молоко. Она поднимает дрожащие ладони, несгибающиеся пальцы рук и обводит ими лицо Изуку — тот ластится, словно котенок, едва не урчит от удовольствия. Опускается ниже, пуговица за пуговицей, и рубашка на полу. Шото чувствует почти что полное удовлетворение: лёгкая эротика в обмен на чистейший кайф созерцания.       Ага, конечно же. Этого мало.       Мидория ненасытен — и Шото знает это как никто другой. К цели веди его, дорогая, к цели! И она съезжает вниз по столу, меняясь местами с Изуку, и садится у его коленей.       В его штанах стояк, да и сама Шото чувствует себя так, словно еще немного — и пожар. Набухшие соски назойливо трутся о толстую ткань ее майки. Она вжикает замочком, расстегивает две пуговицы сверху и слышит выдох, наполненный вселенским облегчением. У Мидории глаза прикрыты, а на щеках — оставшиеся бронзовые полосы специй, и он выглядит, словно котенок.       Облизывается.       Шото тоже облизывается.       Изуку вообще весь мягкий и нежный — хоть то лицо-губы, хоть руки-плечи или член. Тодороки легко проводит губами по головке и опускается ниже: обхватывает ртом сантиметров пять и двигает языком по кругу, изучая собственным нутром каждый милиметр того, из чего состоит Изуку. Чувствует, как в ее волосы вплетаются его пальцы, и идет выше — опускаться незачем, за многие годы тренировок она узнала его слабые места. Выше — это значит его глаза, его губы и расслабленные брови. Она запускает руку в свои штаны и тянется к Изуку: тот уже почти-почти, на финальной точке, рядом с транспарантом, что говорит: «СЕЙЧАС ВЗОРВЕТ!» Шото видит, как его мышцы сокращаются с бешеным темпом, как двигается его рука на собственном члене и, глядя в его едва сщуренные глаза, сама возбуждается, выгибаясь струной. Пальцами глубже и уже, до мышц и ткани, чтобы больше удовольствия и в унисон — читается в их взглядах и тишине, в которой различимы лишь рывки движений и жаркое дыхание — Изуку вдыхает-выдыхает и кончает, потянувшись к Шото и столкнувшись с ней лбами. Тодороки шумно выдыхает и открывает глаза.       На лбу у обоих останется шишка, а еще спустя две минуты Изуку напорется на осколок тарелки. Пока Шото будет в душе, он соберет осколки, а потом присоединится к ней.       Капли воды стекают по ее мраморной коже, и от этого она кажется еще прекраснее. Руки в мыльных волосах, подтянутое тело и грудь с возвышающимися бугорками — он смотрит на нее и налюбоваться не может.       — Шото, что ты думаешь о детях?