Kurat

У Сэма кончики пальцев подрагивают, как будто у него болезнь Паркинсона в последней стадии. Он глаза закрыть боится. Поэтому момент, когда Ровена спрашивает его о чем-то, пропускает. Ему нужна ровно минута, чтобы понять о чем именно был вопрос. — И как ты живёшь… как ты пережил это? — Сэм лишь усмехается, ведьма с трёхсотлетними знаниями за спиной, а мозгов за это время так и не нажила. И бросает в ответ лишь коротко: — Не пережил… И она затихает, словно осознать пытается, переварить услышанное, принять скорее. Но не получится. Сэм это по глазам видит, на него каждый день из зеркала точно такие же смотрят. Он таблетки пачками заглатывает, снотворное, ещё какую-то дрянь, уже не важно, лишь бы спать без сновидений. Да делает всё возможное, чтобы Дин об этом не узнал, ему и так забот хватает, а с этим всё равно уже ничего не поделаешь. Ровена пальцы заламывает, да вздыхает коротко, словно напоминая ему о своём присутствии. У неё волосы огненно-рыжие и страх в глаза неподдельный, то и дело губы нервно облизывает. «Держись ведьмочка, у нас теперь один кошмар на двоих». Сэму вроде даже легче стало, теперь он не один, вместе сходить с ума не так страшно. А внутри маленький росточек надежды пробивается сквозь обугленные обломки и прах. Все, что осталось после Люцифера. «Ровена ведь ведьма, каких поискать, она ведь не сдаётся никогда». Сэм смотрит на неё, будто отыскать что-то пытается. Цепляется за изгиб карминовых губ, за острые ключицы не прикрытые воротом блузки. Он ищет обещание (пусть несбыточное), что справятся, найдут способ это пережить. В зелёных глазах немая просьба/мольба о помощи. «Ну же. Скажи, что мы справимся!». А у МакЛауд внутри пустыня выгоревшая, не осталось ничего. Но она цепляется за остатки сознания, за силу свою, за Винчестеров. Лишь бы собой остаться, не улететь в бездну, в темноту о которой, как оказалось, она ничего не знает. У неё по спине мурашки ползут, и ужас внутри всё сковывает. Ей Сэм нужен не меньше чем она ему, может больше. Он видел, он понимает. У него такая же выжженная пустыня внутри, что в глазах отражается, кто не знает, не поймёт никогда. Пустыня/пустота, которую отчаянно хочется заполнить. Ровена глаза прикрывает и момент, когда Сэм притягивает её к себе, выбивает из неё вместе с его прикосновениями не только воздух из лёгких, но и надуманное положение вещей. Он смотрела на неё так, что она понимала — знает. О каждом кошмаре, о каждом долгожданном пробуждении, о диком желании разделить этот ужас с кем-то, о страхе остаться одной. И сам факт того, что он знает — вызывал одновременно восторг и дрожь в коленях. Сэм Винчестер был для неё одной сплошной неизвестностью, пугающей, но оттого — ещё более привлекательной. А он лишь наклоняется ближе, вжимает собой в кожаное сиденье, упирается коленом меж бедер, аккуратно заправляет ей за ухо выбившуюся рыжую прядь и впивается в чуть приоткрытые губы. Пьет ее дыхание, смешанное с тихими стонами, жадно, чувствуя н-е-ч-е-л-о-в-е-ч-е-с-к-у-ю нужду, жажду, потребность в этом — от Ровены пахнет ванилью и шоколадом, ее рот влажный и горячий, настолько, что Сэму кажется, что он вот-вот расплавится от этих ощущений, согреется наконец-то. Ровена тянет его на себя, хватается тонкими пальцами за грубую ткань куртки, судорожно сминая ее — каждый жест пропитан т-а-к-о-й же жаждой, разрушительной и сметающей чувства в один огромный комок. Состоящий из стонов, пронзительно тихих, дыхания — шумного, тяжелого, прикосновений — тягучих, медленных, шепота — жаркого, сводящего с ума. И они варятся в этом котле, полном безумных, запредельных ощущений. Варятся, когда Ровена осыпает его шею короткими влажными поцелуями, варятся, когда Ровена проводит горячим гладким в-о-с-х-и-т-и-т-е-л-ь-н-ы-м языком по ключицам, варятся, когда Сэм, внезапно стягивает с ее бедер штаны и нижнее белье, варятся, когда Сэм — разводит ее бедра в стороны, покрывая её шею поцелуями и укусами, а потом — без предупреждения, без единого намека — входит внутрь, и двигается, двигается, двигается, двигается так, черт возьми — охеренно — что у Ровены не остается мыслей. У Ровены не остается ничего: ни ее самой, ни осознания того, где они, ни напряжения, копившегося в течение всего этого времени — ничего, кроме мягких волос, щекочущих ладони и движений, которые превращают ее тело в натянутую струну и срывают стоны — практически неразличимые, протяжные, хриплые, — она зарывается пальцами в волосы на голове Сэма, она лихорадочно шепчет — ещеещеещедагосподиччерт! — и Сэм дает ей это «еще», продолжая двигаться, покрывая поцелуями ключицы, обхватывает поочерёдно губами затвердевшие соски, посасывая, доводя до неистовства, сжимая ее бедра до синяков, и Ровена подается навстречу каждому действию, каждому движению, пока по позвоночнику не проходит волна, заставляющая ее запрокинуть голову и вскрикнуть — надрывно и опустошенно. Люциферу не удалось обрушить на землю ад. Он обрушил его на них двоих, он объединил их.