Do not go away.

      С самого утра день не радовал своей хмуростью. Дождь всю ночь барабанил по стеклу, будто отыгрывая мотив заевшей песни, и до сих пор не прекратился. Темные тучи сгребли все небо над Сеулом в свои широкие объятья, и, кажется, ещё долго не хотели отпускать его.       Этот день Марк и Донхёк решили провести за просмотром телевизора. Парни лежали на кровати, облокотившись на спинку, и смотрели американскую комедию годов 90-х. Из-за плохой погоды были неполадки со спутниковой связью, и другие каналы рябили или не работали вовсе. Марку с самых первых минут фильм показался скучным: актеры вели себя слишком наигранно неестественно, попадая в нелепые ситуации, искали такие пути решения, которые были ещё нелепее, чем сама ситуация, в некоторых моментах тупые шутки были вообще не к месту, да и сам сюжет в целом был ужасен, но заняться все равно было нечем, поэтому Марк равнодушно пялился в зомбоящик. Донхёка тоже фильм особо не цеплял, но он старательно пытался показать всем своим видом заинтересованность.        Марк по-собственнически закидывает руку на донхеково плечо и начинает легонько его поглаживать, вызывая у того мелкую дрожь, рассыпавшуюся по всему телу от такого незначительного касания.       Хоть они и встречаются уже полгода, но Донхёк по натуре своей очень стеснительный. Раньше он вообще подумать об отношениях не мог даже с девушкой, не то что с парнем, но с Марком, изначально хорошим другом и однокурсником, не чувствовал себя так неуверенно и неуютно. Марк часто дразнил Донхёка, по-дружески конечно же, называл его «девчонкой» или ещё как-то в этом роде. Донхёк злился от этих тупых подколов, но злость испарялась сразу же под заразительной улыбкой старшего и его тёплой ладонью на донхёковой макушке, ерошившей русые волосы.       Однажды Донхёково личико, красное от того, что какая-то особа противоположного пола написала ему, мол, такой милый на фотке, сподвигло старшего на безрассудный поступок. Марк сам не понял, что заставило его сорваться тогда и сердце сжаться болезненно, пропуская удар: то, что младшему пишет какая-то девушка, или то, что его лицо в этот момент было слишком счастливым. Марк резко прижал младшего к стенке, на что тот непонимающе покосился на него, а затем, обхватив его лицо ладошками, жадно впился в его пухлые губы, как вампир, набросившийся на свою загнанную в тупик жертву. Донхёк вообще не соображал, что произошло, упершись ладошками в грудь старшего, пытался оттолкнуть, но жалкие попытки вырваться потерпели крах: старший крепко прижимал его к стенке. Тёплые губы Марка сминали его. По телу Хёка побежали электрические импульсы, собираясь где-то внизу живота и вызывая легкое возбуждение. Он не чувствовал отвращения, было даже приятно. Марк отстранился от младшего и посмотрел в его глаза, темные, туманные, наполненные непониманием. Хёк, кажется, забыл как дышать, а после длительного молчания сам притянул дрожащими ручонками Марка к себе, снова вовлек в поцелуй, уже неумело отвечая на него. Марка же поступок младшего даже удивил, хотя Хёк и сам не понимал, почему он это делает и почему ему это так нравится.       Осознание влюбленности пришло к парням также неожиданно как тот спонтанный поцелуй. А потом свидания, разговоры ни о чем, долгие поцелуи под ночным небом в парке, трепетные и приторно сладкие, будоражащие юношеские невинные души, и первый раз, неопытный и пьянящий похлеще дешёвой бутылки вина.       Марк уж даже мнимый интерес к фильму потерял и всё своё внимание перевёл на младшего, уткнувшись носиком ему в шею и опаляя её горячим дыханием. Щечки Хёка моментально обрели пунцовый румянец, но он усердно пытается игнорировать старшего. — Я хочу тебя, — шепчет Донхёку в самое ухо Марк и оставляет легкий влажный след на мочке. — Давай не сейчас, я хочу досмотреть фильм, — пытается увернуться младший, чувствуя как кончики ушей пылать начинают. — Сколько ещё ты будешь обламывать меня? — отлипая от Донхёка, говорит старший. — Всё время строишь из себя недотрогу и ищешь причины, чтобы увернуться: то у тебя голова болит, то учёба, то настроения нет.Надоело, -голос его слишком спокойный, но Донхёк всё же улавливает в нём нотки терпкой обиды, — я не хочу принуждать тебя, поэтому жду, когда ты сам проявишь инициативу. Донхёк не хочет расстраивать Марка, понимает: старший любит его, и хочет эту любовь не только в легких поцелуях и долгих лежаний в обнимку проявлять, но ничего поделать с собой не может, слишком неловко и стыдно. — Прости, хён, — тихо говорит Хёк, голос подрагивает, будто младший вот-вот расплачется. И Марка это конкретно так выбешивает. Выбешивает скорее не то, что младший противится, а то что сам себя загоняет от неуверенности в себе. — Всё ясно с тобой, — Марк поднимается с постели и хочет уже уйти, но чувствует как Донхёк хватает его за запястье. Марк оборачивается и внимательно смотрит на младшего, уже сидевшего на краю кровати: взгляд Хёка такой жалобный, как у маленького бездомного щеночка, преданно смотрящего на своего спасителя, который вот-вот заберёт его домой, отогреет, приласкает, окутает любовью и заботой. Марк немного грубо толкает младшего, заставляя того лечь на кровать, и нависает сверху, расставляя руки по обе стороны от его головы и упираясь коленкой между Донхековых ног, которые тот старательно пытался свести. Марк смотрит в глаза, испепеляет до самой глубины души. Младший же отводит, боится. Один только взгляд старшего разжигает в Хёке великое противостояния двух «Я»-одно стеснительное, чистое и невинное, с сияющим нимбом над головой, другое-просыпающееся лишь от сильного зелья под названием «Марк Ли, какого хрена?», с огненными рожками и хвостиком игривым, неизвестное никому более. Старшего это раздражает ещё больше. — Посмотри мне в глаза, Донхёк, — его властный голос заставляет Хёка вздрогнуть и беспрекословно подчиниться. Он смотрит в глаза Марку, что прибавляет неловкости ещё больше, а потом прикрывает их, давая этим сигнал старшему о своей готовности. Марк смотрит на милое личико младшего: слегка подрагивающие длинные ресницы, искусанные губы, легкий румянец — наклоняется ближе и вовлекает его в поцелуй: сначала нежный, томный и тягучий, чтобы полностью распробовать Хёка, будто он — красное французское Бордо, терпкое и опьяняющее, оставляющее сладковатый привкус на губах, потом мокрый, развязный и жадный, будто Донхёк-кислород, такой насущный, который вот-вот закончится, и Марк задохнётся от его недостатка. Донхёк кладёт свои вспотевшие ручки на плечи Марка, сжимая их и впиваясь своими коротенькими ноготками в кожу под темной футболкой от наслаждения. Такой настойчивый хён вызывает в нём бурю ярких эмоций, которые Донхёк с огромным трудом сдерживает-слишком непозволительная роскошь, ввиду застенчивого характера младшего. У Марка будто крышу сносит, он потихоньку поднимает коленку и плотно упирается ей в уже возбужденный под серыми домашними штанами член младшего, срывая с губ Хёка первый сладкий стон. Марк от этого ехидно улыбается в поцелуй и, отрываясь от медовых губ Донхёка, спускается ниже и уже оставляет алые пятна, расцветающие на шее и, оттягивая белую ткань, на ключицах. Лицо Донхёка пылает от стыда и сильного смущения. Кажется, он уже давно выпал из реальности. Но останавливать старшего он, конечно же, не пытается. Марк снова отрывается от податливого тела младшего, садится между его ног и тянет его белую футболку вверх. Донхёк приподнимается, чтобы полностью её снять, затем своими ручонками тянет вверх футболку старшего, и две ненужные ткани летят куда-то в угол комнаты. Донхёк ведёт горячими ладошками по рельефному прессу Марка ниже и ниже, немного оттягивая вниз резинку его штанов, но, встречаясь с выжидающим взглядом старшего, опять застенчиво опускает взгляд и убирает свои шаловливые ручонки от его тела. Марк закатывает глаза и толкает его, заставляя вернуться в прежнее положение. Донхёк прикрывает ладошками лицо, и чувствует на оголенной коже обжигающие губы старшего. Марк целует каждый миллиметр его кожи, нежно прикусывает, оставляя алые узоры, спускаясь ниже, прокладывает влажную дорожку, и останавливается. Донхёк рьяно сдерживает свои стоны. Марк стаскивает с Хёка штаны вместе с боксерами, и бросает куда-то к футболкам. Донхёк ощущает себя таким беззащитным перед хёном. Марк смотрит на обнаженное стройное тело младшего на белых простынях, подчеркивая эстетичность сей картины, и облизывает уже пересохшие губы. Стягивает с себя оставшуюся одежду и наваливается на младшего, убирая его руки от лица и заводя их за голову. -Хёки, ты такой милашка, когда смущаешься, — Марк улыбается так тепло, как яркий солнечный лучик, и в душе Донхёка от этого тёплого жеста расцветают все самые прекрасные цветы мира. Они снова целуются страстно и жарко. Отстраняясь от младшего и слыша недовольный вздох, Марк достаёт из-под подушки маленький розовый лубрикант. Хёк даже знать не хочет, почему он лежал там. Он завороженно, но не без смущения смотрит на старшего, который уже обильно выдавливает склизкий гель на свои тонкие пальцы и разводит его ножки, устраиваясь между ними. Марк опять вовлекает его в горячий поцелуй, проникает своим языком в его ротик, исследует его, и встречаясь с язычком младшего, переплетает их. Донхёк ощущает как влажный холодный палец входит в него, и зажмуривается от наступающего дискомфорта, но настойчивый хён, целующий так дико и мокро, быстро отгоняет от младшего неприятные ощущения. Старший хоть и ведёт себя властно и немного грубо в постели, но заботится о чувствах Донхёка, делает всё с такой нежностью, заботой и любовью, чтобы младшенькому не было так больно. Донхёк тихо постанывает в поцелуй. -Не сдерживайся, малыш, -разрывает поцелуй и шепчет в покрасневшее ушко младшего Марк, вводя уже второй палец, -я хочу слышать твои сладкие стоны. Донхёк закусывает губу от наслаждения. Марк думает, что Донхёк так очарователен сейчас, его опьяняющие стоны, до дрожи ласкающие слух, его податливое тело, извивающееся от дикого удовольствия, его карамельная кожа, покрытая багровыми метками, его распутные ручки, зарывающиеся в мягкие волосы старшего, его развратные действия, возбуждающие желание отыметь его грубо и без жалости. Старший чувствует себя совратителем, озверелым, беспощадным и кровожадным, покусившимся на дитя Бога, опорочившим самое чистое существо на свете, заставившим невинного ангела совершить самый великий грех, поддаться искусителю. Марк вводит уже третий палец, растягивает осторожно. Донхёк срывается, кажется, «неизвестное» овладело им окончательно, выиграло эту схватку, сорвав яркий нимб. Младший стонет во весь голос, и плевать что завтра ему будет стыдно, плевать что в глаза старшему смотреть он не сможет как минимум неделю, сейчас ему хорошо, и это главное. Он жалобно просит Марка большего. Марк же не заставляет младшего долго ждать, вытаскивает пальцы, получая разочарованный стон, раскатывает на своём давно уже твёрдом члене доставший из-под той же самой подушки презерватив и обильно смазывает его смазкой. Снова целует. Входит в Донхёка медленно аккуратно, стараясь причинить минимум боли. Младший чувствует прилив ещё большего возбуждения, когда ощущает старшего полностью в себе. Марк отрываясь от мягких губ, утыкается куда-то в шею, кусает, начинает двигаться неторопливо, постепенно ускоряясь. Донхёк водит горячими ладошками по его спине, царапает, как котёнок, стонет громко и сладко, его стон разлетается по маленькой комнате, ударяется о стены и отдаётся эхом в голове старшего, ведёт, дурманит разум, и с ума сводит окончательно. Марк двигается уже резко, мурлычет что-то неясное в шею Донхёка, дышит тяжело, прерывисто. Чувствуя наступающую эйфорию, Марк берет член младшего, и начинает надрачивать в такт своим движениям. Донхёк изливается первый, пачкая свой живот и руку Марка, сжимает член старшего в себе. Марк кончает с рыком, выдыхая горячий воздух в донхёкову ключицу. Младший обвивает старшего руками за шею, прижимает к себе максимально, ногами окольцовывает, не позволяя ему выйти из себя. Марк своей грудью чувствует: сердце Донхёка в такт с его бьется, дыхание сбитое. Старший опаляет тяжёлым дыханием ушко младшего, одной рукой нежно поглаживая того по голове. Они лежат так минут десять просто наслаждаясь друг другом и безмятежной идиллией. -Марк, прости, что я такой.- виновато тянет младший. -Донхёки, я люблю тебя «таким», — эти слова душу Донхёка разрывают на мелкие частички, вызывая застенчивую улыбку и непроизвольные слезы одновременно. Донхёк тоже любит и плачет, потому что боится, что старший уйдёт, оставит его одного. -Никогда не оставляй меня, -сквозь слезы говорит младший, и ещё сильнее прижимается к Марку. -Как будто ты меня отпустишь, -усмехается старший. Дождь всё ещё барабанит за окном. Они снова целуются. Донхёк знает, что не отпустит. Никогда.