Труды и Дни

Рейтинг: PG-13 Пейринг: Северус Снейп/Уильям Шекспир Жанр: трагифарс

___________________________

«Если что-либо случится, вы найдете способ, мальчик мой…» Это были первые слова, которые выкинул воспаленный мозг, за миг до того сжатый в тикающий орех. И еще другое, сказанное собственным голосом: «…Я понимаю, зачем вы присутствуете на репетиции». Дамблдор, невзирая на свою чудаковатость, был человек хитрый, старый и умный. Эксцентричность его поведения — не более, чем удобная маска. …Спасительная мысль пришла моментально. Она была оглушительна. Ужасна, опасна, непристойна — и она сияла, маня своим погибельным светом, как эльмовы огни. Дамблдор догадается! Он знает все нюансы играемого спектакля, все оттенки интонаций и все мизансцены. Недаром четыре вечера были загублены позорным действом во славу великого барда и — как видится — во имя всеобщего блага. — Северус, уже открыли занавес! — раздался голос Флитвика. — Бросайте сигару! — Благодарю, я в состоянии следить за процессом! — огрызнулся профессор Снейп. Из зеркальной створки на него смотрело жесткое лицо убийцы, готового к рывку. Строго говоря — это было лицо действительно строптивого человека. А в чем-то и неуправляемого. «Я уже давно понял, что вы не годитесь для дисциплинарных войск», — вспомнил он слова Известного Лица, повторенные заклятым другом Люциусом накануне. Известное Лицо — хороший речевой маркер, не такой откровенный, как Темный Лорд, и куда короче пугливого сами знаете кого. — «Генерал, связавшийся с таким солдатом, должен быть безумен. Вы не только изувечите дело, но и развалите всю армию». «Отчего тогда не пустить меня в расход? Что-то личное, Люциус?..» «У нас уже есть исполнители, Северус. А ваша роль, как видится, в чем-то ином». «О, несомненно. Я поражаю ваше воображение». «Не только мое…» Отлично. Сквозная тема «роли» развязывала руки, словно некий гениальный драматург заранее развесил взрывчатку по нужным стенам. И этот драматург был гораздо, гораздо ужаснее кровавого Шекспира. …Записка от Рудольфуса Лестренжа сгорела в несколько секунд. Она, разумеется, была не только вполне невинна, но и не подписана. «Северусу Снейпу. Финансы не терпят отлагательств». Сторонний читатель — даже если это перехватчик от Аврората — не нашел бы в ней ничего особенного. Старый долг, напоминание о займе или что-то в этом роде. Однако для профессора Снейпа это был приказ «с той стороны»: подробности обсуждались на двух последних раутах перед Рождеством. Обговоренный и выверенный Империус, наложенный на публичной акции «безопасным» человеком. Не беглецом Рабастаном, одно появление которого способно посеять либо панику, либо завязать потасовку. Не самим Рудольфусом, портреты которого с тюремной надписью поперек робы украшают все газеты. Не фатом Паркинсоном, у которого все написано на лице. Снейп знал, что ему придет подобное известие — он не знал только, на кого укажет острие. Министр Финансов. Конечно, тот присутствовал в зале. — Катарина, на выход! — крикнула професор Вектор. Шел разгар второго акта. Сова Лестренжей топталась по брошенной в кресло афише. — Такую комедию испортили, сволочи, — пробормотал Снейп.

* * *

В антракте профессор Снейп накинул уличную мантию и вышел в холл. Там он сказал два слова начальнику Департамента Образования, едва не ввязавшись в нетрезвый спор о традициях английского театра, поздоровался с миссис N и миссис W, издалека кивнул Директору. Подходить было опасно — кто знает, сколько человек следит за его действиями? Может быть, Дамблдор и Минерва полагали, что Северус сорвет «задание» — например, «случайно» забаррикадируется в гримерке, провалится в люк… или побежит сообщать им, кого наметил Темный Круг в качестве своей будущей марионетки? Наивность, граничащая с глупостью. Может быть, они надеялись, что трюк с бумажками, «упавшими на нужные колени», действительно, сработает. Министр финансов остался в зале. Перед окончанием антракта профессор Снейп заказал в буфете огромную бутыль лимонада и отправил ее Министру финансов с запиской: «Комедия с лимонадом — что может быть приятнее?.. Надеемся на меценатскую поддержку. Театральный Клуб». Барменша понимающе ухмыльнулась.

* * *

После третьего акта профессор Снейп вышел в холл и проследил ожидаемую траекторию движения министра финансов. Тот отправился в мужской сортир. В сортире курили, окурки, направляемые волшебными палочками, взрывались над писсуарами, оседая вниз невесомым пеплом. Северус прицелился и взорвал один из них с особой мощью: тот разлился бурой жижей прямо по полу. Благодаря этому Министр отправился в кабинку. Северус выждал полминуты, подошел к двери и прошептал отпирающее заклятье. После этого он вошел. Глаза Министра на миг расфокусировались. «Империо!» — сказал профессор Снейп. — «Отдайте мне свою палочку и делайте только то, что я скажу. Спустите воду, застегните штаны и, не вызывая ничьих подозрений, возвращайтесь в зал. С этого момента любые мои слова будут для вас непререкаемыми. Выходя, прикройте дверь. Доброго вечера». Через три минуты после выхода Министра профессор Снейп спрятал чужую палочку, покинул кабинку и вернулся за кулисы. По дороге он заглянул в буфет и купил сове пирожное. Директор кивнул ему издалека.

* * *

Четвертый акт был ударным местом во всей пьесе. Мрачное выражение профессорского лица, словно он пережил нечеловеческий стресс и теперь, истощившись, готов умереть под пытками задаром, вызвали плотоядные аплодисменты. Сцена с примеркой мантий, несвоевременная жадность, вспышки подавляемого гнева и обвиняющие ноты в голосе, а также избиение слуг, по чести, и правда были хороши. В антракте долго хлопали. Школа громче всех. Завхоз ликовал, как младенец — как выяснилось, он не верил, что «из всей затеи что-то выйдет», и теперь в раскаяньи готов был целовать Директору ноги. Профессор Снейп, пожав пару рук, захлопнул дверь гримерки. Там он трансфигурировал бумажную афишу в необходимый ему предмет. «Принц-Парадокс», — ткнул он в собственное изображение и улыбнулся. Некрасивое лицо его озарилось инфернальным светом. Возможно, было виновато освещение. Потом он написал на клочке бумаги одно слово «Готово!» — и отправил сову в Лестренж-холл. Потом расстегнул воротник и вышел играть пятый акт. Ему казалось, что он пьян — но не успехом, а от адреналинового выброса. Если предательство подано как вид искусства — то его почти не замечаешь. …Сцена со строптивыми женами-аристократками вызвала ожидаемые смешки удовольствия. Снейп огрызался профессионально и уничижительно, тонна презрения, которым он облил несчастную «вдову», была почти такой же, как и на зачетах по зельеварению. На бедного Хагрида он не смотрел. После реплики последнего «С нее и начинай, смелее!» — он неожиданно сгорбился. Выставил вперед палец, словно обвинитель, и, медленно наступая на профессора Истории магии, представляющего вдову, начал: Когда ты хмуришь брови недовольно — Ты портишь те остатки красоты, Которые Господь дарует слабым. От сердца веет холодом и мраком, Когда ты разъяряешь норов свой. Ты хочешь быть старухой безобразной? — Достойный выигрыш для гордых жен! …Зал притаился — что-то в интонациях и общем рисунке роли настораживало. Некая двусмысленность. Дьявольская усмешка исказила рот Катарины — строптивость ее не уменьшилась, а словно перешла в новую, извращенную форму. Строптивая жена — колодец мутный; Никто не выпьет из него ни капли, — обреченно поиграл своей палочкой профессор Снейп, обращаясь в зал. Муж — твой хозяин, вечно погруженный В заботу о тебе, всегда в трудах, — волшебная палочка поднялась и указала в направлении Министра финансов, хотя и без надежды на понимание. Надежда была только на текст: Не дремлет в кабинете министерства, Финансовой политикой вершит, Приумножает жизненные средства, Оплачивает все твои счета, Пока ты кофе пьешь или читаешь: И что ж за все себе в отплату просит? Любви да исполнения капризов. — Снейп провел палочкой по своему горлу, запрокинув голову. Он немного дрожал, кадык дернулся. Последняя фраза прозвучала глухо: …Немного за такой тяжелый труд! Актеры замерли в своих позах, потому что не знали, как воспринимать увиденное: ни на одной репетиции ничего подобного даже не намечалось. Зал тоже замер — по простому правилу эмпатии. Снейп резко отвернулся. Прошли неимоверно долгие десять секунд. Когда профессор развернулся к авансцене, глаза его были безжизненны, голос громок и тускл, а сам он напоминал механическую куклу: Долг подданного к властелину — это Долг женщины по отношенью к мужу. Когда она сварлива, зла, груба И непокорна воле властелина, — губы Снейпа зазмеились, глаза полыхнули: Она мятежник, что достоин казни! — палочка его наметила, не завершив, убийственный непростительный жест, знакомый аврорату по думосливам и свидетельствам очевидцев. Бунт никогда не приводил к добру. Здесь случилось совершенно странное: профессор Снейп поднес палочку к глазам, потом к виску, покачнулся и словно проснулся. Палочка выпала из пальцев. Он закрыл лицо руками и повалился на колени. Из-под его повисших волос понесся голос, полный подлинной муки: Зачем же вы стремитесь к полновластью, Когда удел ваш — лишь повиноваться? Ведь мы так деликатны, слабы, хрупки, Так неспособны к жизненной борьбе… — из складок его мантии показалась белая маска, и никто из зала не догадлся бы о ее происхождении. И наш душевный мир, и наше сердце Должны быть отраженьем нас самих. Профессор приложил маску к лицу. После этого он поднял свою палочку и встал. И у меня характер резок был, — пошел он по сцене. — Мне отвечать хотелось каждый раз На дерзость — дерзостью, и на угрозу — Угрозою. Теперь я точно знаю, Что бьемся мы соломинками. … он остановился и простер руки над залом в жесте драматической мольбы: Лучше Смириться, преклонившись перед Силой С покорностью. Еще одна долгая пауза. Казалось бы, все уже сказано, целое поколение 70-х, включая министерский планктон, оказалось приговорено за свой жизненный выбор этой пантомимой. Но у Шекспира оставались еще две строки. И собственного жизненного выбора в этой сцене у профессора Снейпа не оставалось. Он изменился на глазах. Затвердел, налился страстью и решимостью, простертые руки приобрели плакатную четкость, спина распрямилась. В оглушительной тишине и в белой маске профессор Снейп уверенно преклонил перед залом колено, перехватив палочку двумя руками в жесте перелома. Так он делал только перед Темным Лордом. Все они, избранные в Круг смерти. Это был ритуальный жест готовности пожертвовать своей магией и оружием по первому слову господина. Когда мой муж захочет, Я первым номером подам пример. Он протянул палочку вперед и медленно опустил руки. Палочка легла поперек его колена, согнувшись в чуть заметную дугу. Было видно, что к ней приложены усилия. Снейп заторможено склонил голову. На сцене в этот момент не было ни одного человека. Лишь немые группы манекенов подались в две противоположные стороны, словно волны, схваченные морозом. У некоторых из них оставались финальные слова. Но было ясно, что их не будет. Спектакль окончен. Зал не просто безмолвствовал — казалось, произошла катастрофа, размер которой столь чудовищен, что вызывает немоту. Наконец кто-то догадался приглушить свет. В полутьме Хагрид утер ручищей нос. Но, может быть, он утер скупую великанскую слезу. Его шмыг прозвучал как гром средь ясного неба. И тут зал взорвался шквалом аплодисментов. Задний ряд орал. Передний ряд, полный приличной публики, тоже орал — но совсем другое, злое и оскорбительное. Зажглись финальные огни и шутихи-трещотки, заготовленные Школой для этого случая. Кто-то восторженно выстрелил палочкой в воздух. Вспыхнувшая всеми красками радуги люстра опасно зазвенела. Занавес, направляемый рукой Минервы, не смог закрыться сразу, словно его скрутило судорогой, и все это время профессор Снейп стоял, как изваяние, не двигаясь — у него внезапно кончились силы. Свет слепил его. Он видел, как Директор встал и стал раскланиваться, принимая профессорский грех по изувечению Шекспира на себя. Как тому жали руки. Наконец, занавес закрылся. — Северус, ну вы даете! — восхищенно сказал профессор Флитвик. — Этта… — подошел Хагрид, — я всегда того, говорил — талант. И про котика* у нас, в общем, славно получилось… — Господа, на поклон! — скомандовала профессор Вектор. Северус Снейп отбросил маску и застегнул воротник. Трансфигурированная афиша расправилась, приняв свой прежний облик. Догадался Директор, в чем дело, или нет?.. Когда обезвредят Министра? Было ли все зря? Впрочем, это теперь не его дело. — Эту комедию нельзя испортить, — заливался голос Историка Магии. — Я даже полюбил Шекспира! Какой поистине добрый, замечательный вечер! …Неизвестно, было ли в этом вечере добро, но сейчас, после полуночи, опустошая котел укрепляющего зелья, Северус Снейп знал одно: в нем не было и никакого зла. Зло расцветет только завтра.

Продолжение следует

_________________________________________________________________________

*про котика — Петруччо в пьесе несколько раз называет Катарину котиком: Пустили слух, что Котик мой хромает. О, злые языки! Мой Котик строен И гибок, как ореховая трость, И цветом он и вкусом, как орешек… Ты не хромаешь? Ну-ка, походи! Катарина Пошел ты, шут, приказывай служанкам! Петручио Была ли царственней Диана в роще, Чем Котик в этой зале! О, пусть будет Мой Котик целомудрен, как Диана, Диана же — прелестна, как мой Котик! Катарина Где научили вас всей этой чуши?