Зависимость

Курапика срывается всегда в сочельник. Да и вообще на все праздники. Опрокидывает стопку за стопкой, пока эти счастливые, довольные физиономии не расплываются в цветное пятно. Пятно тоже раздражает, но уже не так сильно. В праздники бары работают до последнего клиента, и не потому что хотят сделать отмечающих еще более счастливыми — просто стараются заработать денег. Это логично, и Курапика ненавидит их чуточку меньше. Если бы не чертова девчонка, к которой он недавно устроился работать, он бы уже заперся в своей квартирке в не самом благополучном районе города и не вертел в руках стакан с водой. Жидкость, плещущаяся на дне, чертовски напоминает ром. Он чувствует его запах, как обжигает горло и резко дает по мозгам. Если бы не эта девчонка и сочельник, он бы точно получил дешевую пластиковую плашку «Месяц без зависимости», ведь сейчас у него уже есть двадцать девять дней. Наверное, так долго он держится только благодаря ИМ. Все они в группе покалеченные, чем-то одержимые. Он алкоголем. Шалнарк компьютерными играми. Молодая медсестра, бесконечно штопаюшая людей, подсела на таблетки, помогающие продержаться лишнюю смену. Пакунода — секретарь в модельном агентстве — чего только ни пробовала. Длиннющие ноги и глубокое декольте не способны скрыть ее огромный нос, а в мире красоты, которую продают за большие деньги, готовы заклевать и за меньшее. Они сидят в кругу и рассказывают свои истории: у кого-то совсем дурацкие, у кого-то душераздирающие. Молчит только тот, кто их собрал. Он здесь для того, чтобы слушать. Курапика рассказывает, но далеко не все, что мог бы (его внутренний фильтр работает безупречно) — лишь столько, сколько достаточно для обсуждения в группе. Хотя он начинает понимать, что эти крупицы особой пользы не принесут. У психотерапевтов положено копать до самой крышки гроба, иначе скелеты так и остаются гнить в яме на кладбище сознания и подсознания. Курапика рассказывает, как к обеду начинает представлять вкус ликера на языке, приторного и тягучего, но жутко необходимого, когда чокнутая девица, на которую он работает, болтает без умолку. Она примеряет платья и спрашивает, нравится ли ему. Он кивает. Она скидывает туфли и надевает новые, голубые, как и ее волосы. Снова спрашивает. Да какая, нахрен, разница! В гроб кладут в белых тапочках. Так говорят. Курапика не проверял. Если бы она не платила довольно хорошие деньги, он давно послал бы ее к черту. А так приходится сидеть в сочельник в ресторанчике у черта на рогах и наблюдать, как за соседним столиком она флиртует с очередным кавалером, из шкуры вон лезущим, чтобы очаровать наследницу богатенького папашки. Знали бы все эти парнишки, что для Неон они — очередная юбка. Даже самый красивый принт надоедает через пару дней, как бы она его ни желала. И Неон ищет новый. Это зависимость — понимает Курапика. И она ничем не лучше и не хуже его. Минуты тянутся бесконечно долго. Ему не надо видеть лицо ухажера, по затылку ясно, что он жеманно улыбается и хихикает на каждую шутку Неон. Этот совсем не лучше, чем предыдущие. Когда же он ей надоест? Официант обходит Курапику стороной после того, как принес пятый стакан воды. Желудок полон до предела, да и мочевой пузырь напоминает, что не бездонный, но он не может оставить Неон. Что с него за охранник, если девчонку убьют или похитят, пока он ходит отлить. Она заказывает второй десерт. От сладкого умирают, хочет сказать он, только кто бы его послушал. Посетители кругом веселые донельзя, от этого еще более тошно. Еловые веночки, снежинки на тонких нитках, свисающие с потолка, — всё это заставляет поднять руку и заказать рюмку водки. Хотя бы одну. А там как пойдет. Курапика вцепляется ногтями в столешницу. Можно нацарапать: «Здесь был алкоголик», — ничего не изменится. Он закрывает глаза, представляя себя в полной пустоте: там нет мишуры, запаха хвои, перезвона бокалов. Курапика никогда не чокался, однако степень алкоголизма определяет не количество тостов или с каким энтузиазмом ты пьешь. Зависимость от алкоголя определяет, насколько легко ты от него откажешься. А он будто отрывает часть себя. Неон откланивается после пяти десертов и двух поцелуев в щеку. Ее забирает охранник ночной смены, а Курапика остается за столиком. Он на пределе, а в кармане, к сожалению, есть деньги, на которые можно кутить до утра. Негнущиеся пальцы ищут контакт, подписанный «куратор». Время позднее, но ему чертовски нужна помощь. Сухими губами он произносит: «Я почти слетел», и получает в ответ: «Я еду». Курапика ждет его на парковке. Последние влюбленные парочки покидают ресторан смеясь и обнимаясь, остаются лишь такие, как он. Курапика не хочет назад и выдыхает с облегчением, когда дверь такси выпускает Куроро. Он не готов кидаться ему на шею, но чертовски, просто чертовски благодарен. Так бы и расцеловал странный крест на лбу. — Знаешь, алкоголь будто чувствует, что я его бросаю, и ему это не нравится, — усмехается Курапика, когда они сидят на пригорке и наблюдают за проезжающими по шоссе машинами. Несмотря на выхлопные газы, дышать здесь гораздо легче, чем в помещении. — Может, и так. Но скорее мы олицетворяем наши зависимости, отделяя их от себя, потому что так легче, потому что тогда виноват кто-то другой, а не ты. Курапика чувствует себя уязвленным. Да, так и есть, он просто искажает действительность. Он слабак, и слышать это от Куроро почему-то гораздо неприятнее, чем осознать самому. Куроро поворачивается к нему, лицо его в едва долетающем свете шоссейных фонарей совсем не выглядит извиняющимся — он сказал, что хотел, что считал нужным. Может, именно поэтому Курапика двадцать девять дней не пьет. Их встречи не регулярны, иногда Курапика справляется сам, иногда ему нужна помощь. Куроро приходит без лишних вопросов. Они ведут пространные беседы, то ни о чем конкретном, то о чем-то личном, и Курапика держится на плаву, не падает на дно бутылки. Почти месяц — чертовски хороший результат, особенно под Рождество. Курапика в этот раз решается пойти дальше. Он рассказывает то, чем не мог поделиться на групповой терапии, если можно ее таковой назвать. Когда чудная девчонка в очках повествует о своей ненормальной тяге к уборке и вечном таскании пылесоса, ты уже внутренне смеешься, потом она показывает разъеденные моющим средством руки, и ты думаешь: ну ладно, у нее есть некоторые проблемы, но желание открыться проходит. А сейчас, под гул недалеких, но будто из другого мира, машин, хочется рассказать все. Как вечером сочельника они с родителями ехали на праздничный ужин, как он канючил на заднем сиденье, что не хочет никуда ехать, лучше бы его оставили дома, лучше бы он смотрел мультики про мир, который гораздо интереснее того, где он живет. И правда лучше… Отец отвлекся на него всего на секунду, но секунды хватило. Курапика пытался жить дальше, винить других, смириться со своей виной. Не получалось. До сих пор не получается. Алкоголь стал двойным средством успокоения: дарил недолгую свободу и наказывал похмельем наутро. И незаметно перешел в ранг вещей, без которых не обойтись. Рюмка чего-нибудь спиртного с утра, как чистка зубов, — непреложный ритуал. Он не считал себя алкоголиком, когда пил после полудня, но когда встать с кровати без мысли о новом пойле стало немыслимо, Курапика осознал, что бокал переполнен. Куроро понимал его, потому что у него тоже что-то дошло до края, но никто не знал подробностей. — Как ты додумался сделать настолько странную татуировку в настолько странном месте? — спросил он как-то Куроро. Крест на лбу действительно выходил за рамки обычного самовыражения с помощью нательных рисунков. Тогда вопрос остался без ответа, но, видимо, сегодня день откровений. — Я был клептоманом, — ему, выслушивающему десятки их историй, тяжело делиться своей. «Бывших клептоманов не бывает, — думает Курапика, — как и бывших алкоголиков». Они просто на некоторое время в завязке. — Я видел вещь, хотел ее и брал. Брал абсолютно все, что приглянется. Курапика сжимает пальцами пучки травы. Ему бы хотелось, чтоб под руками сейчас оказался снег (может быть, тогда ему стало бы менее жарко), но зима у них всегда теплая и снег он видел только в путешествиях. Он не знает, хочет ли слышать историю Куроро, ведь настолько личное сделает их ближе. А их встречи, чтобы избавиться от одной зависимости, перерастают в другую. — Мои руки достаточно ловки, чтобы украсть, и незаметность — лучший друг вора. Курапика усмехается. Куроро далеко не незаметный, и вряд ли он сам не понимает, как часто на него заглядываются на улице. — Так или иначе, у меня отлично получалось скрываться с новым пополнением для моей коллекции. Когда места для всех вещичек становилось мало, я избавлялся от более надоевшего экземпляра и в скором времени находил новый. С ней, — он постучал пальцем по лбу, — красть сложнее. Куроро поставил себе ограничитель — вот и весь секрет. Завеса тайны, которую хотел узнать, наверное, каждый из их группы, сдернута. Но разве может быть все так просто? — Это не избавляет от зависимости, лишь дает якорь, удерживающий на нужном месте. — Он словно читает мысли Курапики. — Маленький трюк, позволяющий держать себя в руках. Курапике тоже необходим такой якорь. И логика подсказывает, что лучше не делать то, что ему хочется уже двадцать девять дней. Но... Все получается само собой. У Курапики уже был опыт: всегда по пьяни и всегда снизу. С Куроро по-другому. Они кристально трезвы, и искушение составляют только лишние сантиметры между телами. Куроро облизывает губы в тусклом свете фонарей, и Курапика сглатывает нервный ком, всегда возникающий при взгляде на куратора. Это довольно неправильно — он понимает. Они должны были разделить излечение от зависимости, а не постель. Да тут и нет постели, только голая земля, — утешает себя Курапика. Галстук ощутимо жмет, и он ослабляет его максимально, оставляя болтаться петлей висельника на шее. В конце концов, он сам вступит на эшафот. Он тыкается в шею Куроро, жадно целует горячую, несмотря на холодный вечер, кожу. Скользит языком к уху, к дурацким сережкам лазурного цвета, которые хочется снять ровно двадцать девять дней. Ему жаль, что, врываясь пальцами в волосы, вдыхая их запах, он не может видеть лицо Куроро, его реакцию. Даже если хорошо понимаешь, что возбуждает тебя, тяжело переложить свои знания на другого. К тому же все люди разные. Отсутствие опыта всегда пугало Курапику. А в трезвом сексе он был не опытен. Куроро откидывается на траву сам, увлекая за собой Курапику. Они не замечают, что земля давно остыла. Курапика целует его крест на лбу, как распятье. Да простятся нам все грехи. Где-то на периферии сознания мелькает мысль, что все они, все в группе, дергаются в липкой паутине несовершенного мира, пытаясь вырваться. Но лишь заменяют одну зависимость другой. Возможно, Куроро опаснее героина: его так же не хочется отпускать, попробовав один раз, хочется еще раз ощутить тепло тела, губы, охотно отвечающие на поцелуи. Куроро опаснее героина, потому что героин не разобьет тебе сердце. Курапика с силой вдавливает его в землю. Луна катится по небу, показывая, что уже давно за полночь. Его тридцатый день без алкоголя и первый с новой бедой. Тяжело раздумывать, насколько разумен этот секс, когда под тобой сдавленно дышит тот, кого ты хотел прижать к стене каждое его выступление, прервать рассуждения о жизни, заткнув рот своими губами. Тяжело рассуждать, кому это больше нужно: ему или Куроро. Куроро позволяет ему все. Для него это что-то вроде искупления. Раньше брал он и без спросу, теперь берут его. Черные волосы растрепаны, похожи на торчащие во все стороны вороньи перья. Лицо, обычно бледное и не эмоциональное, горит. Теперь уже Куроро рвет траву, которую рвал Курапика в приступе возбуждения. Белая рубашка измазана в зелени, и никакая химчистка ее не спасет. Он прижимает Курапику, впивается пальцами в плечи до боли, отчего тот начинает двигаться резче. Глаза Куроро расширяются сильнее. Он шумно втягивает воздух, а потом ногти врезаются в кожу Курапики, словно крича: «Ещё!». Руки Курапики беспорядочно шарят по телу, словно боятся, что он исчезнет. Словно хватаясь за якорь, который он себе создал. Только он не знает, не снесет ли его очередным штормом. Не знает, чем закончится эта ночь. Получит ли он очередную плашку — «Два месяца без алкоголя». Не украдет ли Куроро его жизнь. Борясь с одной зависимостью, он нашел новую.