Кариес

Белый сад. Он цветёт. А в нём — единственный плод красного цвета. Яблоко — такое спелое, душистое, такое большое и круглое. Оно висит на тоненькой ветке, и перезревает настолько, что вот-вот засочится сладким соком. Красная тяжёлая драгоценность, идеальная сфера, безусловно самое вкусное на свете. Она такая лёгкая, как пушинка, в своём белом сарафане. Волосы у неё густые и белые, белоснежные, а старомодное кружевное платье — молочного цвета. Она старается не замечать того восхитительного белого сада с единственным плодом в нём. Она купается в благоухающих травах, впитывает в себя их запах, а потом пахнет ими. Она восходит на крыльцо, и дерево отдаёт полым стуком. Внутренность дома, кружевная, розовая, белая, зелёная и красная, будто мир Моне, манит её пёстрым импрессионизмом. Её манит высокое узкое кресло с рассыпавшимися по красной ткани мелкими цветками. В окне виден её собственный сад — мечта пуантилиста — извивающийся тугими розанами, большими, как бычьи сердца. Она ставит на высокий маленький столик каплевидную вазу с изысканными ирисами. В зелёной кухне, единственной большой комнате в доме, печётся что-то тонкое на песочном тесте — этому суждено погрузиться в душистый крем и румяниться от удовольствия. В приземистой спальне на втором этаже — кровати с мягкими, как мука, наволочками и пододеяльником, и обязательно стоит корзина яблок, благоухающих дивно, как мёд, но не так, как то, в чудесном белом саду. Она забирается на взбитую, залитую приглушённым солнцем кровать, свешивает ноги в коричневых туфлях и тонет, тонет, тонет, а мысли её погружаются в тёмный мёд, наполняющий дом, засахаривается, кристаллизуется в нём. Она не трогает яркое яблоко бытия, а только любуется его манящей красотой издалека, его заколдованной вечной спелостью, в своих белоснежных фантазиях. Белый сад. Он цветёт, а там, в его мелком белом кучереве, таится единственный плод, самый вкусный на свете. Она украдкой наблюдает за ним и слышит стук сердца. И потом, разволнованная и разрумянившаяся, разрывает ту нить, связывающую её с невероятным местом, потому что наслаждение становится слишком уж сладко-болезненным, и прячет лицо в подушку, тяжело дыша и счастливо улыбаясь.