Долгое прощание

После теплого дождливого дня мая 1940 прошло пять долгих мучительных лет войны, стершей последние довоенные воспоминания москвичей, ожесточив их и без того стальные сердца. Берия в эти годы жил странно и страшно. Работы и забот было чертовски много, а времени, чтобы отдышаться, остановиться хоть на секундочку, не было. Даже после отгремевшего летом парада победы Берия не смог вздохнуть полной грудью — предстояло восстанавливать страну, отлавливать новых «врагов народа» и погружаться в великие сталинские стройки. И как ему в этой кутерьме удавалось находить время, чтобы мельком подумать о девочке, задорно махнувшей вослед рукой и скрывшейся в беззаботном дожде? Удавалось. Да, черт побери, удавалось ночами, сидя в компании шуршащих листов и слушая ритмичную мелодию часов, думать о ней, спрашивать себя: «А как она там, бедная? Что с ней?». Война разлучила их, однако не навсегда, ведь навсегда у Вали никогда ничего не было. Берия помнил, как в первый день войны она позвонила ему, взволнованная и испуганная. — Что же с нами будет? Что же? — судорожно хныкала она в трубку. — Ничего, не согнемся. Ты чего? Плачешь что ли? Ответом были глухие рыдания. После, на следующий день, они договорились встретиться в узком московском переулке. Немцы уже крались к Москве, а в газетах мелькали страшные строчки о погибших. Валя стояла, бледная, совершенно потерянная, в смятой белой блузке, которую она не снимала с вчерашнего вечера. Она боялась. У неё, первокурсницы, вся жизнь была впереди, а тут такое! Берия помнил, как она слепо утыкалась ему в грудь, бормотала что-то о смерти и поднимала на него свои огромные серые глаза. — Мы увидимся после войны. Слышишь, Валя, увидимся. Она кривила губы в усмешке, горько качала головой. Но Берия повторял одно и то же, сильнее и нежнее мял в руках холодные мокрые пальцы. — Ну, пообещай мне, что увидимся. — А если… — Нет, без «если». Увидимся? — Да. Последнее она сказала очень неуверенно и робко, на прощание потянулась к его губам. Целовала Валя его бездушно, без той пылкости и азарта, как это было прежде. По слухам, у неё появился кто-то: какой-то студент историк с третьего курса, который возил её на самодельном мопеде. Но Берия не верил этому, а стоило бы. Ведь сейчас, в августе сорок пятого, он звонил в дом того самого злосчастного историка, который здорово отличился во время войны, а после стал директором какой-то конторы. Слава Богу, трубку взял не он, а Валя. — Алло. Кто это? Голос её стал выше, женственнее и взрослее. Берия даже смутился, запнулся, но продолжил. — Это я, Валя. Узнаешь? Она помолчала, но потом с сухим удивлением ответила. — Лаврентий Павлович! Здравствуйте-здравствуйте! Чего звоните? — Встретиться хотел. — Зачем? С чего бы? В голосе ожесточенность, недоверие. — Скучал я, — нехотя открывая занавесу, проскрипел Берия. В трубке послышался легкомысленной смешок. — Ну, давайте встретимся. Во сколько, когда? — В пятницу. У твоего дома в 13:00 будет стоять черная машина. Ты в неё сядь, хорошо? — Хорошо. Только Вас не смущает, что у меня есть муж и двое детей? Берия вдруг замолчал, почувствовал стыд и собственную неуместность. У Вали, только недавно выпорхнувшей из детства, уже были свои дети. — Нет, не смущает. Она по-женски отвратительно и визгливо рассмеялась в ответ, что-то проворковала еще и положила трубку. Берия жил в ожидании пятницы, и это ожидание казалось невыносимым. Хотя спустя столько лет разлуки это казалось ничтожеством. Разлуки ли? Они виделись пару раз, и он часто названивал ей, но прекратил в ноябре сорок третьего года. Это случилось по глупости. Валя, тогда еще любившая его, откуда-то узнала о его связи с одной стенографисткой, и в силу своей незрелости и еще детской ревности высказала ему все в первом же разговоре. Вообще-то Берия всегда звонил ей, чтобы узнать, как она, жива ли, больна ли, и в тот злосчастный раз он никак не ожидал такого разгрома. — Зачем Вы звоните? — зло шипела она в трубку. — Интересуйтесь лучше делами Вашей Зиночки или как там её, черт побери! — Валя! Ну, что ты говоришь? Какая Зиночка? Ты-то как? — Да никак. Плохо. — Почему же? — Да прекратите этот спектакль! Оставьте меня! Оставьте! — срываясь, гремела Валя. — Да что с тобой? Успокойся в конце концов. На другом конце провода послышались громкие всхлипы и наконец глухое и безнадежное. — Оставьте меня. А после гудки, длившиеся до конца войны. Однако в сорок четвёртом ему удалось встретить её на улице: он узнал её по неизменному изящному изгибу ног, мелькнувших еще когда-то в декабре тридцать девятого на катке. Берия ехал в машине и, глядя в окно, увидел её, идущую под руку с каким-то офицером, в сером пальто и черном берете. Когда его машина проскользнула мимо, Валя лениво взглянула на неё и, шепнув что-то солдату, скрылась вместе с ним в ближайшем высоком проеме между домов. Она, кажется, стала презирать его, но на встречу все-таки согласилась, и в пятницу, пол второго в квартиру позвонили. Послышался нарочито гостеприимный голос охранника и звонкий цокот женский каблуков. Уже каблуков, а раньше это были стоптанные школьные туфли, которые она небрежно бросала у входа. Берия тут же отложил бумаги, торопливо поправил пиджак и устремил напряженный взгляд на дверь, которая спустя мгновение отворилась, и в дверном проеме появилась Валя. Однако сейчас язык не поворачивался назвать её Валей. Перед ним стояла не девочка, не девушка, а молодая женщина в строгом взрослом костюме, в узкой юбке и новых темных туфлях на каблуке. Волосы, прежде темно-русые и непослушные, были осветлены, острижены по плечи, на которые послушно спадали аккуратными тяжелыми волнами. Она самодовольно улыбнулась, присела на край стула, сохранившегося с еще тех незапамятных довоенных годов. — Добрый день, Лаврентий Павлович, — проворковала Валя, не поднимая глаз. Искристый свет солнца, пробирающийся сквозь занавески, небрежно скользил по её напудренному взрослому лицу. Ей осталось только достать карманное зеркало, гордо взглянуть на него и полюбоваться собой со всех сторон. Но этого она не сделала. Огляделась по сторонам, поморщилась, стараясь вспомнить последний раз, как была здесь. — Почти ничего не изменилось. Только чуть-чуть, — заключила Валя. Берия внимательно взглянул на неё и ответил. — Ты изменилась. Её этот факт ничуть не обидел, а даже порадовал. Она высокомерно вскинула плечи и по-женски суетливо стала рыться в сумке. Но этот от нервов и неуверенности — Берия знал. — Мы все изменились. И Вы, и я, и мир, и люди, и… Тут Валя осеклась и еще раз огляделась по сторонам. — Ужасно глупо вспоминать все это. — Что «все это»? — Да все: войну, встречи, Вас. Я не хотела ехать, знаете? — Но ты приехала. Теперь Валя посмотрела на него. В серых, прежде распахнутых и искристых глазах, крылась лишь скучная пелена будней, спрятанная за надтреснутым внутри отчаянием. Ей не хотелось вспоминать, но она вспоминала, перебирала каждый день разговоры. Берия чувствовал, знал это каким-то внутренним чутьем. Короткие военные свидания остались в его памяти лишь смазанными обрывками киноленты. Встречались они ужасно неудобно и неуклюже: до последнего злосчастного разговора она бросалась к нему, а он за холодными торопливыми поцелуями давал ей в руки деньги и карточки на еду. Порой свидания свершались не запланировано. То нужны были деньги опять, то лекарства, то ей нужно было мчаться на другой конец Москвы, то найти кого-то… И Берия всегда помогал, подхватывал её во время очередного падения, хотя, узнай об этих «приступах милосердия» члены Политбюро, то они бы непременно засмеяли его или попросту не поверили. Берия и сам порой себе не верил, но цена за все старания всегда вызывала в нем искренний детский восторг — мягкий преданный поцелуй на прощание. Он готов был ловить её до бесконечности, но только она сама не поймала его в самый важный момент. Чувствовала ли Валя вину? Наверное, нет, а может и да. Берия не мог сказать точно, ведь он не знал эту новую чужую Валю. Чувствовал ли он? Отчасти. Но, как это часто бывает в конфликтах, они провинились оба. — Как муж? Дети? — спросил Берия. — Наверное, плохо, если я сбежала к Вам. В голосе прозвучал надрыв и насмешка. Конечно, она не была еще готова к роли. — Да и у меня тебе не лучше, я смотрю, — горько заметил он. — Может, чаю, поесть? — Да ну. Все-таки неудобно как-то есть при прощании. Словно поминки. От слова «прощание» Берию передернуло. Он непонимающе взглянул на Валю, равнодушно рассматривавшую циферблат своих часов. — Прощании? — А что же это? Воссоединение двух любовников! Смешно! В голосе резкость, грубость, ожесточённость. Война здорово изуродовала, убила её. Берия наконец встал и подошел к ней. Опять никакой реакции. — Если уж прощание, то давай прощаться, — горько усмехнувшись, произнес он. Валя небрежно посмотрела на него, вздохнула и устало поднялась. Теперь она была уже одного с ним роста, если не выше. Губы поджаты, в глазах решительное отрешенное выражение, а в душе сумбурность и одновременно пустота. Такая больше не кинется навстречу, а спокойно уйдет по всем правилам приличия. Она холодно подставила резкую изящную скулу для поцелуя, театрально прикрыв глаза и ожидая, будто была на приеме у доктора. Берия хотел уже по привычке прижаться к этой родной красивой щеке, но остановился. Нет, не надо, хватит. Пусть летит вниз тоже. Пусть осечется. Валя подождала немного, но, осознав холодность Берии, разочарованно отвернулась и зло поджала губы. Упала, осеклась. Непривычно, наверное. — Я ухожу, — прошептала она, так и не сдвинувшись с места. В воздухе проскользнуло короткое майское воспоминание, и Берия, повинуясь этому веянию, спросил. — Навсегда? Кажется, её губы задрожали, а маска прежнего взрослого высокомерия слетела с лица и глухо ударилась об пол. — Да. Теперь навсегда, — с прежней решимостью ответила Валя. И вышла. На пороге, кажется, незаметно споткнулась, будто хотела остановиться, но все-таки вышла. Берия хотел кинуться, забросать ненужными словами нежной радости, прильнуть к родным теплым губам, но теперь она уходила навсегда. Поцелуй бы связал их вновь, и все закрутилось бы сначала, чего они оба боялись. Позже водитель, везший её обратно, невзначай упоминал, что та странная нафуфыренная дамочка всю дорогу рыдала, словно у неё умер кто-то. Берия знал, кто умер. Умерли они.