Образ Свидригайлова в "Преступлении и Наказании"

Честно — не знаю, с чего начинать говорить. Де факто взгляды на персонажа различаются от весьма категорично негативных до весьма сложных как таковых. Впрочем, в отличии от всех героев произведения, оправданий для чего-либо я тут не искала; в конце концов, недосказанностей здесь крайне много, стоит лишь посмотреть получше. Но я начну, впрочем, с часто встречающегося тезиса... 1. Теория двойников Свидригайлова как персонажа в большинстве случаев рассматривают как двойника Раскольникова — иногда и триаде с Лужиным. Если говорить кратко, то у двух (трёх) персонажей были свои теории, высказанные достаточно прямо в самой книге: — Лужин говорит, что личные интересы стоят превыше чего бы то ни было. — Свидригайлов говорит, что любой плохой поступок можно оправдать сделанными добрыми делами. — Раскольников говорит, что люди делятся на две категории: «которым можно» и «которым нельзя». Всё сказанное чисто условно. Подробнее позже. Выкинуть отсюда Лужина достаточно просто — его теория настолько же мелка и проста в своём проявлении, что против него были оба других героя. Свидригайлов не желал женитьбы Дуни на этом человеке, зная его характер (минус собственные интересы); Раскольников придерживался того же мнения. Также Лужин на протяжении всего произведения не совершил ни одного «хорошего» поступка, сколько-нибудь оправдывающего его образ. В противовес и Раскольникову, и Свидригайлову. Следовательно, выкидываем треугольник. 2. Теория двойника Тут уже всё более сложно. Возвращаясь к теориям, то прибегнем к цитатам из книги. Раскольников говорил о своей теории: «...люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово...» В то же время Свидригайлов сказал иное: «... я нахожу, например, что единичное злодейство позволительно, если главная цель хороша. Единственное зло и сто добрых дел!...» И теперь найдите, в чём их различие. Разница в их словах. Раскольников говорит «разделяются», и подразумевает, что второй сорт людей изначально «имеют право», в то же время Свидригайлов говорит «позволительно» — следовательно, необязательно делать злодейства, он лишь оправдывает их существование как таковое. И, в целом, мы можем подразумевать, что «чистое зло» он не одобряет. Раскольников допускает и считает существование «чистого зла» частью мирового замысла, если хотите — фактически все поступки второго сорта людей могут быть какими угодно, хорошими или плохими, лишь бы «новое слово». Тем не менее, совершенно ясно, что он имел в виду оправдания зла как такового, нежели людей и их натуру. Свидригайлов не делил людей на кого бы то ни было — по крайней мере, прямо об этом нигде не сказано — он рассматривал людей в достаточной мере конкретно. Не общим взглядом. 2.1 Если смотреть далее, то, конечно... «Ну, не правду я сказал, что мы одного поля ягоды?» Но в данном случае слова Свидригайлова слишком общие. 2.2 Когда речь заходит о преступлениях, то я обойдусь без ссылок на то, о чём говорится в самой книге. Во-первых, о преступлениях Свидригайлова не имеется ничего, кроме «слухов» и подозрений самих персонажей. Дуня говорит, что он отравил свою жену, но никто не знает, умерла ли она своей смертью или это правда. Сам Свидригайлов в разговоре с Раскольниковым не любит говорить о слухах, которые касаются его [Свидригайлова] преступлений — а именно о причастности к смерти одного крестьянина и не только. В ответ сам герой лишь приходит в раздражении и уходит от темы, что позволяет заключить, что он-то точно виноват в чём-то, но доказательств прямых вновь нет. Да, он был карточным шулером, и там было крайне тёмное прошлое, но... ни о чём это не говорит, вновь. Не прямо, а лишь косвенно. Во-вторых, сам Раскольников... «...я и решил, завладев старухиными деньгами, употребить их на мои первые годы, не мучая мать, на обеспечение себя в университете, на первые шаги после университета, — и сделать все это широко, радикально, так чтоб уж совершенно всю новую карьеру устроить и на новую, независимую дорогу стать...» Делал он это из «лучших», не чисто корыстных побуждений. Ясно, что можно сказать об обогащении как таковом, но прежде всего он не рассматривал это как преступление. О чём и говорит его теория. «Можно» и «нельзя». И раз уж он считал себя человеком первого сорта, то все размышления на протяжении книги как раз и сомнения о том, человек ли он первого сорта или же нет. Да и верна ли его теория в действительности. Если и сравнивать героев на фоне этих преступлений, то Свидригайлов никогда и не сомневался в своих поступках. Раскольников сделал лишь одно преступление, и... может, конечно, это и есть «граница, через которую нужно перейти», только вот. Мы этого в итоге не видим. Раскольников относился к Свидригайлову достаточно негативно, будучи абсолютно уверенным, что тот никак не совершал ничего из побуждений высоких. 2.3 Хотя есть и другое. Оба имели своё мнение. Свидригайлов: «Да ведь я ничьим мнением особенно не интересуюсь» Раскольников: «...Вы имеете собственное мнение и не струсили иметь его. Тем‑то вы и завлекли мое любопытство...» (Свидригайлов о Раскольникове) 2.4 Оба считали друг друга «странными». О Свидригайлове: «...он мне очень странным показался...» (Раскольников о Свидригайлове) О Раскольникове: «вы мне сами почему‑то кажетесь ужасно как странным. Как хотите, а что‑то в вас есть» (Свидригайлов о Раскольникове) 2.5 Но на этом всё и заканчивается. Весьма... мало доказательств в пользу чего бы то ни было. 3. Негативный герой Даже не стану ничего доказывать. Есть один факт, против которого не попрёшь хоть танком. Не дал бы денег Сонечке перед своим самоубийством — она бы никогда не смогла бы отправиться за Раскольниковым в Сибирь. Шах и мат. Он мог этого не делать вовсе. 4. А дальше кое-что уточним... «...какой вы, однако же, фанфарон!» (Раскольников Свидригайлову) И будто бы в ответ. «...не спорю, пусть и фанфарон; но ведь почему же и не пофанфаронить, когда оно безобидно» В данном случае, фанфарон — человек хвастливый. И тут можно какое угодно высказывание Свидригайлова рассматривать как фанфаронство — кто знает, где он приврал, а где нет? 4.1. Мы можем, конечно, закидывать цитаты касательно его портрета как такового, но я пойду туда, куда обычно не смотрят. «...Да ведь я ничьим мнением особенно не интересуюсь... а потому отчего же и не побывать пошляком...» Вновь — пошлости отпускать он мог и без действительной на то причины. Хотя... — Оставьте, оставьте ваши подлые, низкие анекдоты, развратный, низкий, сладострастный человек! — Шиллер-то, Шиллер-то наш, Шиллер-то! Où va-t-elle la vertu se nicher? А знаете, я нарочно буду вам этакие вещи рассказывать, чтобы слышать ваши вскрикивания. Наслаждение! В одном из диалогов между ними. Чуть далее, впрочем, идёт тот факт, который лично меня на долгое время заставил задуматься. Свидригайлов хохотал во все горло; наконец кликнул Филиппа, расплатился и стал вставать. — Ну да и пьян же я, assez causé! — сказал он, — наслаждение! — Еще бы вам-то не ощущать наслаждения, — вскрикнул Раскольников, тоже вставая, — разве для исшаркавшегося развратника рассказывать о таких похождениях, — имея в виду какое-нибудь чудовищное намерение в этом же роде, — не наслаждение да еще при таких обстоятельствах и такому человеку, как я... Разжигает. ...Он это серьёзно? Раскольников, который постоянно крайне резко и конкретно высказывал своё негодование, и такую фразу? — Ну, если так, — даже с некоторым удивлением ответил Свидригайлов, рассматривая Раскольникова, — если так, то вы и сами порядочный циник. Даже сам Свидригайлов был не менее удивлён этому. — ...Материал, по крайней мере, заключаете в себе огромный. Сознавать много можете, много... ну да вы и делать-то много можете. Ну, однако ж, довольно. Искренно жалею, что с вами мало переговорил, да вы от меня не уйдете... Вот подождите только... Только на «вы от меня не уйдёте» он говорил не однажды. Или. Вы поняли, на что он намекал? 4.2 Обратимся к ещё самой первой их встрече. Тут весь вопрос: изверг ли я или сам жертва? Ну а как жертва? Ведь предлагая моему предмету бежать со мною в Америку или в Швейцарию, я, может, самые почтительнейшие чувства при сем питал, да еще думал обоюдное счастие устроить!.. Разум-то ведь страсти служит; я, пожалуй, себя еще больше губил, помилуйте!.. ...Да, конечно, об этом мы ещё не раз услышим в конце книги. — Марфу-то Петровну вы тоже, говорят, уходили? — грубо перебил Раскольников. — А вы и об этом слышали? Как, впрочем, не слыхать... Ну, насчет этого вашего вопроса, право, не знаю, как вам сказать, хотя моя собственная совесть в высшей степени спокойна на этот счет. То есть не подумайте, чтоб я опасался чего-нибудь там этакого: всё это произведено было в совершенном порядке и в полной точности: медицинское следствие обнаружило апоплексию, происшедшую от купания сейчас после плотного обеда, с выпитою чуть не бутылкой вина, да и ничего другого и обнаружить оно не могло... Нет-с, я вот что про себя думал некоторое время, вот особенно в дороге, в вагоне сидя: не способствовал ли я всему этому... несчастью, как-нибудь там раздражением нравственно или чем-нибудь в этом роде? Но заключил, что и этого положительно быть не могло. Раскольников засмеялся. — Охота же так беспокоиться! — Да вы чему смеетесь? Вы сообразите: я ударил всего только два раза хлыстиком, даже знаков не оказалось... Не считайте меня, пожалуйста, циником... Циником. Но думаю, больше фанфаронство, чем что-либо ещё. Одно время Раскольников думал было встать и уйти и тем покончить свидание. Но некоторое любопытство и даже как бы расчет удержали его на мгновение. — Вы любите драться? — спросил он рассеянно. — Нет, не весьма, — спокойно отвечал Свидригайлов. — А с Марфой Петровной почти никогда не дрались. Мы весьма согласно жили, и она мной всегда довольна оставалась. Хлыст я употребил, во все наши семь лет, всего только два раза (если не считать еще одного третьего случая, весьма, впрочем, двусмысленного): в первый раз — два месяца спустя после нашего брака, тотчас же по приезде в деревню, и вот теперешний последний случай. А вы уж думали, я такой изверг, ретроград, крепостник? хе-хе... Оно и ясно, что нет, однако. Проговорив это, Свидригайлов вдруг опять рассмеялся. Раскольникову явно было, что это на что-то твердо решившийся человек и себе на уме. — Вы, должно быть, несколько дней сряду ни с кем не говорили? — спросил он. — Почти так. А что: верно, дивитесь, что я такой складной человек? — Нет, я тому дивлюсь, что уж слишком вы складной человек. Пока что. — ...Но я вам откровенно скажу: очень скучно! Особенно эти три дня, так что я вам даже обрадовался... Не рассердитесь, Родион Романович, но вы мне сами почему-то кажетесь ужасно как странным. Как хотите, а что-то в вас есть; и именно теперь, то есть не собственно в эту минуту, а вообще теперь... Ну, ну, не буду, не буду, не хмурьтесь! Я ведь не такой медведь, как вы думаете. Раскольников мрачно посмотрел на него. — Вы даже, может быть, и совсем не медведь, — сказал он. — Мне даже кажется, что вы очень хорошего общества или, по крайней мере, умеете при случае быть и порядочным человеком. По крайней мере, ответ где-то уже ближе. — Я слышал, однако, что у вас здесь много знакомых. Вы ведь то, что называется «не без связей». Зачем же вам я-то в таком случае, как не для целей? — Это вы правду сказали, что у меня есть знакомые, — подхватил Свидригайлов, не отвечая на главный пункт... Но, увы, нет, потому что здесь может быть речь шла о лишь одной цели визита самого Свидригайлова, а конкретно о сестре Раскольникова. Дальше... эм. — ...А что, говорят, Берг в воскресенье в Юсуповом саду на огромном шаре полетит, попутчиков за известную плату приглашает, правда? — Что ж, вы полетели бы? — Я? Нет... так... — пробормотал Свидригайлов, действительно как бы задумавшись. «Да что он, в самом деле, что ли?» — подумал Раскольников. ...Только у меня тут какие-то странные мысли? Дальше цитата длинная, но, извините, никак иначе. — Нет, документ меня не стеснял, — продолжал Свидригайлов раздумчиво, — это я сам из деревни не выезжал. Да и уж с год будет, как Марфа Петровна в именины мои мне и документ этот возвратила, да еще вдобавок примечательную сумму подарила. У ней ведь был капитал. «Видите, как я вам доверяю, Аркадий Иванович», — право, так и выразилась. Вы не верите, что так выразилась? А знаете: ведь я хозяином порядочным в деревне стал; меня в околотке знают. Книги тоже выписывал. Марфа Петровна сперва одобряла, а потом всё боялась, что я заучусь. — Вы по Марфе Петровне, кажется, очень скучаете? — Я? Может быть. Право, может быть. А кстати, верите вы в привидения? — В какие привидения? — В обыкновенные привидения, в какие! — А вы верите? — Да, пожалуй, и нет, pour vous plaire... То есть не то что нет... — Являются, что ли? Свидригайлов как-то странно посмотрел на него. — Марфа Петровна посещать изволит, — проговорил он, скривя рот в какую-то странную улыбку. — Как это посещать изволит? — Да уж три раза приходила. Впервой я ее увидел в самый день похорон, час спустя после кладбища. Это было накануне моего отъезда сюда. Второй раз третьего дня, в дороге, на рассвете, на станции Малой Вишере; а в третий раз, два часа тому назад, на квартире, где я стою, в комнате; я был один. — Наяву? — Совершенно. Все три раза наяву. Придет, поговорит с минуту и уйдет в дверь; всегда в дверь. Даже как будто слышно. — Отчего я так и думал, что с вами непременно что-нибудь в этом роде случается! — проговорил вдруг Раскольников и в ту же минуту удивился, что это сказал. Он был в сильном волнении. — Во-от? Вы это подумали? — с удивлением спросил Свидригайлов, — да неужели? Ну, не сказал ли я, что между нами есть какая-то точка общая, а? — Никогда вы этого не говорили! — резко и с азартом ответил Раскольников. — Не говорил? — Нет! — Мне показалось, что говорил. Давеча, как я вошел и увидел, что вы с закрытыми глазами лежите, а сами делаете вид, — тут же и сказал себе: «Это тот самый и есть!» Может, это и есть ответ на вопрос? — Я не верю в будущую жизнь, — сказал Раскольников. Свидригайлов сидел в задумчивости. — А что, если там одни пауки или что-нибудь в этом роде, — сказал он вдруг. «Это помешанный», — подумал Раскольников. — Нам вот всё представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность. Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится. — И неужели, неужели вам ничего не представляется утешительнее и справедливее этого! — с болезненным чувством вскрикнул Раскольников. — Справедливее? А почем знать, может быть, это и есть справедливое, и знаете, я бы так непременно нарочно сделал! — ответил Свидригайлов, неопределенно улыбаясь. Каким-то холодом охватило вдруг Раскольникова, при этом безобразном ответе. Свидригайлов поднял голову, пристально посмотрел на него и вдруг расхохотался. — Нет, вы вот что сообразите, — закричал он, — назад тому полчаса мы друг друга еще и не видывали, считаемся врагами, между нами нерешенное дело есть; мы дело-то бросили и эвона в какую литературу заехали! Ну, не правду я сказал, что мы одного поля ягоды? 4.2 Хотя нет, вполне себе конкретный ответ на вопрос есть в следующей их встрече, буквально в самом начале. — Зачем же я тогда вам так понадобился? Ведь вы же около меня ухаживали? — Да просто как любопытный субъект для наблюдения. Мне понравились вы фантастичностью вашего положения — вот чем! 5. И конец Когда речь заходит о фактически последнем эпизоде с ним, разговоре с Дуней, то можно отметить следующую его фразу: По моему же личному убеждению, вы совершенно правы: насилие — мерзость. Очевидно, что не окончательно падший человек. Но если уже переходить к тому, как его пыталась застрелить Дунечка, то... — Бросила! — с удивлением проговорил Свидригайлов и глубоко перевел дух. Что-то как бы разом отошло у него от сердца, и, может быть, не одна тягость смертного страха; да вряд ли он и ощущал его в эту минуту. Это было избавление от другого, более скорбного и мрачного чувства, которого бы он и сам не мог во всей силе определить. Только какого именно чувства? В конце концов, Дуню он отпускает, бросив ей ключ от двери. И после этого следует последнее, на что я бы обратила внимание. Свидригайлов простоял еще у окна минуты три; наконец медленно обернулся, осмотрелся кругом и тихо провел ладонью по лбу. Странная улыбка искривила его лицо, жалкая, печальная, слабая улыбка, улыбка отчаяния. Кровь, уже засыхавшая, запачкала ему ладонь; он посмотрел на кровь со злобою; затем намочил полотенце и вымыл себе висок. Револьвер, отброшенный Дуней и отлетевший к дверям, вдруг попался ему на глаза. Он поднял и осмотрел его. Это был маленький, карманный трехударный револьвер, старого устройства; в нем осталось еще два заряда и один капсюль. Один раз можно было выстрелить. Он подумал, сунул револьвер в карман, взял шляпу и вышел. Возвращаясь к чувству, то скорее последняя надежда, что она его примет? Примет его чувства? Фактически, если бы она выстрелила (и попала), то значит ненавидела его. А иначе. Иначе бы и не было его последних слов, где он отчаянно верил в то, что она может его полюбить. Остаётся. 6. Точка следования Последние события дают несколько странные вещи. — А эти деньги, Аркадий Иванович, я вам очень благодарна, но я ведь теперь в них не нуждаюсь. Я себя одну завсегда прокормлю, не сочтите неблагодарностью: если вы такие благодетельные, то эти деньги-с... — Вам, вам, Софья Семеновна, и, пожалуйста, без особенных разговоров, потому даже мне и некогда. А вам понадобятся. У Родиона Романовича две дороги: или пуля в лоб, или по Владимирке. (Соня дико посмотрела на него и задрожала). Не беспокойтесь, я всё знаю, от него же самого, и я не болтун; никому не скажу. Это вы его хорошо учили тогда, чтоб он сам на себя пошел и сказал. Это ему будет гораздо выгоднее. Ну, как выйдет Владимирка — он по ней, а вы ведь за ним? Ведь так? Ведь так? Ну, а коли так, то, значит, деньги вот и понадобятся. Для него же понадобятся, понимаете? Давая вам, я всё равно, что ему даю. Ему. Не ей, а ему. По-моему, совершенно ясно, что сам Родион никогда бы денег не принял — ни в каком качестве. Сбежал бы он, передал ли он их Соне или своей матери: разница? Именно в том, что в его-то судьбе он был заинтересован поболее остальных. Все остальные судьбы он устроил, но не его... не Родиона Раскольникова. Как что-то, абсолютно не вписывающееся в картину. 7. И всё же... Кто-то высказал весьма дельную и правильную мысль — не было у Свидригайлова категорий зла и добра. Хотя в разговоре с Дунечкой и было следующее: — Сильно подействовало! — бормотал про себя Свидригайлов, нахмурясь. — Авдотья Романовна, успокойтесь! Знайте, что у него есть друзья. Мы его спасем, выручим. Хотите, я увезу его за границу? У меня есть деньги; я в три дня достану билет. А насчет того, что он убил, то он еще наделает много добрых дел, так что всё это загладится; успокойтесь. Великим человеком еще может быть. Другое дело, что именно Свидригайлов был тем человеком, о котором говорил Раскольников — что бы он не делал, так он никакого наказания не понёс. Если даже сосчитать все преступления, то вряд ли можно сказать, что его спасли его «добрые» дела — что угодно, но не это. Фактически, вся теория Свидригайлова больше самооправдание, нежели теория. Да и. «Народ пьянствует, молодежь... уродуется в теориях...» Никаких теорий ему и не нужно было. У него было своё мировоззрение и без этого. «... порядочный человек обязан скучать...» Тем более, ничего плохого он в этом не видел, фанфарон он и есть. «В этом разврате по крайней мере, есть нечто постоянное, основанное даже на природе и не подверженное фантазии...» И, пожалуй, стоит заканчивать. Так что. — Я, брат, еду в чужие краи. — В чужие краи? — В Америку.