Спиться тишиной

      Мерное тиканье часов на стене грубо рвало тишину. Под эту мелодию времени их стрелки резали бесконечность на ломтики, но от этого она не становилась короче. Костенко бездумно смотрел в потолок, уже давно потеряв счёт минутам. Было как-то пусто на душе, тяжело, будто весь внутренний мир сдавливали тисками. Снова в голову просился один и тот же вопрос, который преследовал мужчину каждую ночь, каждый день, каждую освобождённую от мыслей секунду. Всегда после того, как все это паранормальное путешествие окончилось.       Сергей с непонятной ему самому горечью вспоминал, как жаждал тогда, в Припяти, в давно заброшенном здании КГБ, получить этот чертов перемещающий прибор, пропади он пропадом. И как же страшно становилось мужчине от осознания того, что он действительно готов был убить этих ни в чем не повинных подростков. Ну, или почти ни в чем. Да, за годы работы в КГБ, а после и в ФСБ, он научился ловить людей, убивать их непоколебимо. Но эти дети… Да, именно дети, пробудили в нем какие-то давно утраченные чувства. Ощущение того, что в его намерениях все не так правильно, как казалось сначала ему самому.       Но последней каплей стал Паша. Он так хотел спасти своих друзей, так хотел, чтобы этот чертов прибор никому больше не достался, и при этом оставался таким благородным что ли, что готов был пожертвовать собой в случае провала его замысла. Однако ему все удалось. Один внушительный разговор — и Костенко опустил винтовку, потеряв всякий смысл и логику в своих действиях. А казалось бы, Вершинин — просто обычный парень.       Парень, зацепивший Сергея ещё тогда, в восемьдесят шестом. И зацепивший вовсе не тем, что был признан опасным, террористом, организовывающим вывод из строя атомной станции. Павел притягивал чем-то другим. Но чем, мужчина никак не мог понять.       Он сел на кровати в пол оборота и взглянул на этого самого парнишку, мирно сопящего рядом, наполовину запутавшегося в одеяле, раскинувшего свои конечности буквально на всю поверхность кровати. Уголки губ мужчины слегка дрогнули в призрачной улыбке. Он протянул руку и пару раз едва ощутимо погладил юношу по голове, зарываясь пальцами в его растрепанные русые волосы.       «Но так ли все правильно?»       Костенко обернулся и, спустив ноги с кровати, садясь ближе к краю, начал смотреть в окно. Отсюда было видно лишь иссиня-черное небо, кое-где усеянное звёздами. И больше ничего. Где-то внизу, под этим самым окном, чуть больше, чем десятью этажами ниже, кипела шумная ночная жизнь большого города. Но Сергей не слышал всего этого шума. Он различал лишь тиканье часов на стене, собственный пульс, стучащий где-то в горле и гомон нескончаемых мыслей в голове.

***

      — Стало быть, всё? — Паша подошёл к заведенной машине, свет от фар которой нещадно лупил в глаза, и облокотился о закрытую дверь.       — Все, — ответил мужчина, точно так же стоящий там. Краем глаза он заметил, как напряжен юноша, было видно — он не доверяет, во всяком случае, до конца. — Вас, несмышленышей желторотых, может, хоть вывезти отсюда?       — Убьешь небось? — покосился на него Вершинин.       Костенко наконец поднял взгляд на парня и теперь заметил в его глазах желание. Желание довериться. Но он слишком хорошо изучил Павла. Тот всегда ставит разум выше своих чувств и ощущений, а потому и не может поверить мужчине в целях безопасности. Хотя и хочет. Очень хочет.       — А смысл теперь? — Сергей пожал плечами. — Мне это теперь ни к чему. И вот еще что, — добавил он, немного помолчав, — я думаю, лучше будет вообще уничтожить этот прибор к чертям собачьим.       Паша кивнул. Эта штука и так уже принесла достаточно бед. Не стоит давать ей шанс на существование. Мало ли, что еще может произойти.       — Ну так что, — выдернул его из этих осмыслений выводов голос мужчины, — везти мне вас, или предпочтете пешком добираться за десятки километров?       Вершинин явно не спешил с ответом. По нему было видно, как его разрывают на части сомнения, как он колеблется, и, скорее, не между быстрым, простым путём и мучительным, долгим, а между доверием и отвержением.       — Мы едем. — Наконец выпалил юноша.

***

      Где-то над городом пролетел самолет. Его гудение еще несколько секунд резало почти полную тишину. Костенко опять изнутри начали проедать мысли, что все неправильно, что где-то в жизни чуть раньше нужно было повернуть в другую сторону. От этого становилось все больше не по себе. Хотя, что значит «снова»? Они были с ним всегда.       Хотелось прямо сейчас взять и уйти. Вот так просто. Никому ничего не объясняя, не собирая вещи. Пойти шататься по ночному городу, роняя по дороге эти удушающие раздумья, а потом и самому затеряться, раствориться где-то там, на полупустующих, темных улочках.       Звуки за окном начали сходить на нет. Или так только казалось человеческому разуму, снова проваливающемуся в воспоминания.

***

      — Честное слово, ты у меня когда-нибудь получишь. — Сергей устало потер лицо ладонями и тут же впился взглядом в юношу, прошмыгнувшего в кабинет, и теперь стоящего, привалясь к стене, улыбающегося как ни в чем не бывало. По-видимому, ему очень уж нравилось раздражать мужчину.       — Ну и за что же? — состроил непонимающий вид Вершинин.       — А то ты не догадываешься. Я тебе сколько раз говорил, не притаскиваться сюда? — Костенко вопросительно вздернул бровь. — Как тебя вообще еще охрана пускает? Надо будет им выговор сделать, — добавил он, говоря это скорее себе, чем парню, и снова склонился над бумагами.       Паша какое-то время нарочито молчал, очевидно, чтобы еще больше вывести Сергея из себя, но тот упорно делал вид, будто юноши здесь нет.       — Ой, да брось ты. — Парень отмахнулся, оторвался наконец от стены, схватил стоящий неподалёку стул и, приставив его спинкой вплотную к столу, за которым сидел Костенко, уселся, скрестив руки на этой самой спинке и оперся на них, придвинувшись ближе, вперив пытливый взгляд в лицо ФСБшника, не переставая при этом вызывающе улыбаться. — Чем я тебе так досаждаю?       Сказать, что Сергея бесило, когда кто-то стоит над душой, когда кто-то мешает копаться в кучах бумаг, в которых и копаться-то не особо хотелось, когда кто-то делает все против его слов — ничего не сказать.       Мужчина шумно выдохнул, оторвал взгляд от отчётов и посмотрел наконец на пацана.       — Я же тебя по-человечески просил после пар в университете ехать домой или еще куда, а сюда не притаскиваться. — Он отложил бумаги, сложил пальцы в замок и еще более пристально вперил в Пашу суровый взгляд.       — Дома мне одному скучно, а тусить где-то с друзьями мне уже во где сидит, — юноша чуть откинулся назад и помахал рукой поперёк горла, продолжая этим жестом смысл своей фразы.       Костенко снова потер лицо руками.       «Господи, ну что за капризный подросток?» — думал он. — «Вроде взрослый, умный парень, часто такой серьёзный и ответственный, а порой ведёт себя как дитя малое».       — Ну и что мне с тобой делать теперь, радость моя? — Мужчина покосился на часы — действительно, рабочий день, считай, был закончен, но теперь Сергею принципиально не хотелось покидать офис.       — Пошли домой, — отозвался Вершинин, — что толку тут сидеть?       — Именно «пошли»? — Уточнил Костенко и посмотрел в окно.       На улице во всю хлестал промозглый осенний дождь, да и вообще было холодно и ветрено. ФСБшник всей душой терпеть не мог такую погоду и никак не понимал, почему большинство людей так ее обожают и любят романтизировать. Паша, кстати, входил в число этих людей.       — Ага, — подал голос юноша, — глянь, как на улице классно.       Костенко вздохнул и прикрыл глаза: — Как же бесишь…       Это было сущей неправдой. Сергей любил своего пацана, даже за его частые глупости и бесячество. Просто любил, вот и все. И поэтому готов был ему все простить. Паша это прекрасно знал, поэтому тут же состроил хитрую моську, мол: «Врёшь ты всё».       — А машину мы тут бросим, м? — Его голос прозвучал уже более ласково и даже как-то слегка азартно.       Паша немного молчал, явно размышляя — да, они могут пойти пешком, оставив машину на стоянке, но тогда завтра ему, да и Сергею тоже, придётся намного дольше добираться в университет и на работу, соответственно, при этом своим ходом по метро и пробкам в маршрутках.       — Ладно. — Недовольно пробурчал он себе под нос. — Поехали.       Мужчина едва заметно усмехнулся, глядя, как мальчишка скуксился на пару секунд.       — Подъем, горе ты моё луковое. — Он поднялся из-за стола, беря куртку со спинки офисного стула, и проходя мимо Паши, потрепал того по голове, заставив его одновременно вновь скривиться, улыбнуться и вскочить с места в полной готовностью уходить из кабинета.

***

      Мужчина судорожно вздохнул. Чем чаще в его голове пробивались сквозь толщу мыслей какие-то подобные воспоминания, тем более глупым для него все это видилось. Порой он даже чувствовал вину.       Вину за то, что парень ему не принадлежит. А Костенко вечно казалось, что он буквально украл Пашу. Тот вполне мог бы иметь сейчас вовсе другую жизнь, быть рядом с другим человеком, девушкой или, на крайний случай, парнем. Теперь это кажется потерянными возможностями. Сергей подумал об Ане. Взять хотя бы и ее — она вроде неровно дышала к Вершинину, может, у них и вышло бы что-нибудь.       Вот только об одном Костенко всегда забывал. А точнее отодвигал на второй план — Паша никогда не был против. Он сам, можно сказать, выбрал Сергея. Он действительно его любил.

***

      — Ну оторвись ты уже от этих докладов. — Нетерпеливо простонал Вершинин, от нечего делать лежавший на диване на спине, свесив голову вниз и изучая мир вверх ногами.       — Отстань, — только и отозвался мужчина, настойчиво глядящий в экран ноутбука, резко барабаня пальцами по клавиатуре.       Ему кровь из носа нужно было закончить несколько документов, содержащих в себе информацию десятков отчётов, потому что через пару недель должна была состояться встреча с начальством и какой-то проверкой, чёрт бы ее побрал. И хотя времени еще было предостаточно, Сергею все казалось, что его мало, а потому последнюю неделю, плюс-минус пара дней, он просиживал вечера, неустанно печатая эти чертовы документы.       — Мне скучно.       — Чего пристал? Иди вон конспекты почитай, ну или что там вам в этих ваших университетах задают, — не отрываясь от экрана монитора, промолвил мужчина.       — Да ниче нам не задают, — отмахнулся Паша, — забили на нас.       — Ну, я не знаю. Иди диплом пиши.       — Рано еще, — протянул Вершинин.       — Так, а от меня-то ты что хочешь? — спросил Сергей, теряя терпение.       — Знаешь, почему я каждый день прихожу домой? — Юноша сел на диване. — Потому что хочу проводить время с тобой. А ты двадцать четыре на семь в этих своих документах. Ладно еще когда я заваливась к тебе на работу, у тебя нет на меня времени — это логично, ты занят, а я дурачусь. — Он поднялся на ноги. — Но почему ты постоянно занят даже дома, там, где, по идее, люди отдыхают, ни о чем не заботятся и наслаждаются обществом других, важных им людей?       Костенко молча выслушивал юношу, глядя в одну точку и никак не реагируя на его слова. Сложно было сказать по нему в этот момент, что он думает.       Но тут на его плечи мягко опустились чужие руки, обвившие шею, и тёплое дыхание слегка опалило кожу.       — Я знаю, что ты устал от этого всего, — тихо пробормотал юноша, кладя голову на плечо мужчины, и протянул руку, прикрыв крышку ноутбука. — Так не пора ли хоть немного передохнуть и забить на это все? Хоть немного, самую каплю? За один вечер ничего страшного не случится.       — Ты прав, — ответил Сергей, почувствовав, как Вершинин чуть дернулся, очевидно, от лёгкого самодовольного смешка.       Тут Костенко выскользнул из объятий и резко, но осторожно опрокинул парня на свои колени, против чего тот явно не был. В этот момент Паша готов был поклясться, что услышал, как где-то в горле мужчины на мгновение зародился приглушённый животный рокот.       Несколько секунд Сергей глядел на парня, словно изучая его, и едва ощутимо поглаживал того подушечкой большого пальца по острой скуле, а потом, неожиданно склонившись, накрыл чужие губы своими, целуя грубо, резко, насильственно. И юноша, казалось, был этим вполне доволен. Слегка улыбнувшись сквозь поцелуй, он ответил, чуть прикусывая кожу на чужих губах.       Павел любил некую грубость в отношениях. Но иногда и ему не хватало какой-то глупой нежности, а потому он ее так ценил. Ну, а что поделать? Излишней заботы и ласки от Костенко было не добиться — так уж он был воспитан требованиями профессии и жизни. И все же эта забота была. Правда в другой форме, часто выражавшаяся в фразах типа: «еще раз домой такой пьяный заявишься — будешь спать на лестничной клетке», «провалишь этот экзамен — получишь по полной; марш учить», «думаю, целесообразным будет, мне остаться на кухне, потому что, стоит тебя оставить на пару с плитой, и ты сожжешь здесь все к чертям собачьим»; и прочее, прочее, прочее… Но Вершинин всегда видел во всем этом благие намерения, а посему даже такие, казалось бы, нелестные мелочи ценил.       Сергей наконец оторвался от губ юноши, внимательно следя за тем, как тяжело дышащий Паша на его коленях ехидно на него поглядывал.       — Ну что, добился своего? — поинтересовался мужчина. — Чего еще от меня хочешь?       — Ну, не знаю. Может, фильм какой-нибудь посмотрим? — Парень украдкой ухватился длинными, цепкими пальцами за подол футболки Костенко, словно не хотел его отпускать, что не могло укрыться от внимания ее обладателя. — Я просто… — Павел на секунду запнулся.       —…хочешь побыть вдвоём? — продолжил за него мужчина, переведя взгляд с пальцев юноши, все еще сжимавших ткань, на его лицо.       Вершинин кивнул, и Сергей поставил его на ноги.       — Ладно. Пошли, радость моя, — с некоторой доброй иронией добавил он, улыбаясь.

***

      Тишина сгущалась, хотя отовсюду и лились различные звуки — они просто не пробивались сквозь толщу мыслей. Она буквально поглощала, пронизывала насквозь, опьяняла. Тишина, как хорошее вино: чем старше, тем лучше. И ты впитываешь ее, впитываешь, действительно как алкоголь, и тебе кажется, что все налаживается, настроение, моральное состояние, жизнь. Но эти две чертовы вещи схожи не только этим. Еще они разрушают тебя изнутри, хоть ты и не чувствуешь никакого их влияния, кроме привнесения приятных ощущений.       Нельзя утопать в тишине. Ты сопьешься ею, и она тебя поглотит, растворит, уничтожит.       А еще ее сила в том, что бы делать больно без слов. Она заставит тебя углубиться в себя, свои мысли, начать рыться в воспоминаниях и ощущениях. Но не стоит забывать, что у всего есть свой конец. А потому, однажды вы просто прокопаете себя изнутри насквозь. И ничем хорошим это не обернётся.       Костенко, казалось, отсутствовал, выпал из мира. С каждой новой мыслью он все больше отстранялся от этой сознательной вселенной, ощущал, что наделал столько ошибок. Понимал, что все сделал не так. И что такие грузящие мысли приходят слишком часто, с каждым разом топя его все глубже и глубже.       Нечто больно сдавливало где-то внутри. Хотелось выть или просто вскрикнуть на секунду, как дикая птица, и умолкнуть. Сергей понимал, что и сейчас делает что-то не так, но ничего не мог поделать.       И просто тонул в тишине.       — Почему не спишь?       Казалось, мир вокруг завертелся мгновенно, бешено, и из чёрного, сумбурного пятна, в которое он был скомкан, вдруг стали выливаться цвета, оттенки, звуки.       Сергей вздрогнул. Этот голос, такой тёплый, родной, знакомый, с бархатной хрипотцой от недавнего пробуждения, буквально выдернул его из этого топкого, жуткого омута. Мужчина сдержанно выдохнул, ощущая, как его сущность вновь плотно сплетается неразрывными путами с этим миром.       Сзади раздался шорох простыней: — Все нормально? — задал новый вопрос Павел.       — Да… Да, все нормально, — чуть хрипло отозвался мужчина.       Он отвернулся от окна, посмотрев на Пашу. И одного только взгляда на этого взъерошенного, заспанного паренька, который глядел хоть и с едва заметным беспокойством, но при этом не терял своей светлости и заметной жизнерадостности, хватило, чтобы Костенко в раз утратил все свои сомнения.       Вершинин вытянул руку в сторону мужчины: — Иди сюда.       Костенко взял руку юноши в свою, почувствовал, как тот резво переплетается их пальцы, и повалился обратно на кровать. Паша тут же прильнул к нему поближе. Сергей поднес руку парня, сцепленную с его, к губам и невесомо коснулся ими тёплой кожи на тыльной стороне ладони юноши. Вершинин сонно улыбнулся и, уткнувшись носом в шею мужчины, закрыл глаза. Костенко из-за этого легкого, ласкового жеста невольно подумал о том, как юноша вновь все утро проваляется в кровати, не выпуская из нее и Сергея. ФСБшник в силу своего советского воспитания и рабочих привычек имел довольно строгий режим. Во всяком случае, до появления парня в его жизни. Тот слишком обожал понежиться да, в общем-то, и просто любил какую-то глупую, банальную романтику, ласку. И если хотел, то всегда ее получал. А потому, как бы Костенко ни привык к особому распорядку, включающему и ранний, незамедлительный подъем, каждое утро выходного дня ему приходилось смиряться и еще надолго оставаться в постели в объятиях мальчишки. Но и к этому мужчина чертовски быстро привык. Настолько, что без этой, казалось бы, мелочи уже не мог представить свою жизнь. Как и без многих других, связанных с Вершининым.       Сергей в последний раз внимательно посмотрел на уже тихо посапывающего Пашу, точно пытаясь запомнить все его черты — хотя и так знал их наизусть— прежде, чем провалиться в сон.       Он, чёрт возьми, все сделал правильно.