Тишина

Ничего… не изменилось… Мысль засела в голове, отдавая волной отчаяния, которая была подобно плывущим по небу облакам — медленно и неотвратимо накрывала сознание, вызывая легкий озноб. Острый край лакированной древесины болезненно впивалась немного ниже лопаток, но Тсуна так ни разу и не попытался изменить свое положение за последние восемь минут. Пять минут уже вышли. Но было как-то безразлично. Неужели все… неужели все, что они сделали, сделают будет абсолютно напрасным? Почему это будущее оказалось еще хуже предыдущего? Грудь сдавливает невидимыми тисками, не позволяя сделать хоть один вдох такого живительного воздуха. А ведь вокруг лес и на ближайшие несколько километров нет ни одного автомобиля, — мелькает рассеянная мысль, но почти тут же исчезает — взгляд, непроизвольно, потерянно цепляется за безупречно-белый костюм лежащего позади него человека. Небольшой поляной раздается тихий, надломленный смех, а неестественная улыбка застыла на лице. Что должно было произойти такого в прошлом, что сейчас он, Савада Тсунаеши, сейчас сидит на земле, опершись спиной о гроб взрослого себя. Абсолютно не чувствуя кого-либо из Хранителей. Но отлично чувствуя стоящего в тени деревьев человека. — Может выйдешь уже? — Голос звучит хрипло, безжизненно, совершенно чужой, а потухшие карие глаза разом утратили прошлое тепло. Почему-то интуиция не подает признаков жизни, а внутренности скрутило мерзкой судорогой страха. Так солнечно, но так холодно. — Ожидал пока ты немного придешь в себя. — Тон ласковый, приторный словно чуть перезрелый плод — вязнет в сознании, путает и превращается в еще одну стену, не позволяющую сосредоточиться. — Такой напуганный Тсунаеши-кун. Шаги мягкие, под стать самому человеку — медленные, совершенно неспешные, создается иллюзия возможности побега, но Десятый продолжает оставаться на месте, чувствуя, как отчаяние сменяется равнодушием, ровно до тех пор, пока альбинос не опускается на корточки перед ним. — Мне действительно очень жаль. Чужая ладонь теплая, немного шершавая, ложиться ему на щеку неожиданно осторожно, заставляя испугано вздрогнуть и силком выдергивая из этой пучины. — Хватит издеваться. Пожалуйста. Глаза сами по себе закрываются, пытаясь хоть так спрятаться от внимательного взгляда, который все равно чувствуется кожей. — Совершенно не издеваюсь. Дыхание теплое. Оно касается щеки, почти обжигая — глаза так и остаются закрыты, но это не мешает понимаю того насколько чужое лицо близко к его собственному. Тсуна вздрагивает, пытается отстранится, но особо некуда, и только опять замирает. — Все должно было завершиться совершенно не так. — Произносит не он, Бьякуран. Не хватало еще расплакаться… Додумать не позволяет легкое прикосновение прикосновение чужих губ к его. Легкое, ненавязчивое, осторожное. Почти детский. — Это ведь вполне можно изменить. Двигаться совершенно нет сил, хотя, казалось бы, можно уже сейчас шарахнуться прочь от босса семьи Джессо, а не строить из себя застывшего в безмолвном испуге, потому его просто-напросто утягивают в весьма странные объятия. Это странно, но так спокойнее. Немного блекнет возникшая в груди дыра. Намного спокойнее. — Надо всего лишь попытаться. И не ошибиться.

***

— Гокудера-кун, может возьмешь свою сумку, и мы сделаем домашнее задание? — слова срываются прежде, чем блондин успевает произнести хоть слово на счет испорченной «теленком» базуки десятилетия, и Хаято почти мгновенно вылетает из комнаты. Спину холодит стена, когда Тсуна сползает по ней на пол, хватаясь за голову. Хочется, чтобы все это было сном. Никто из Хранителей не умрет. В груди пусто. Губы жжет. Звон в ушах погружает все вокруг в мнимую тишину.