somnia

Вальбурга правильная. Вальбурга не общается с грязнокровками, ходит на собрания клуба их моржевидного отвратительного декана и идёт на бал с кузеном. [она ругается матом, бьёт фарфоровые статуэтки в её комнате, пока никто не видит, корчит рожи в спину бабкам и крадёт из отцовского портсигара по одной сигаре в месяц, прячет в маленький шкаф за гобеленом — направо от двери, три шага, угол наклона в пятьдесят три градуса, четыре поворота ручки — она плачет] Улыбается, показывая ямочки. [смотрит на падающие на пол тёмные пряди, смотрит на себя в зеркале, смотрит на прилипшие к мокрому лицу волосы, смотрит на портновские ножницы в своих руках] Внимательно слушает мать [делает вид], кивает головой, позволяет туго затянуть корсет тёмно-зелёного бархатного платья так, что дух вышибает, зато грудь кажется больше и спина всё прямее [куда ещё-то]. [не понимает, зачем пытаться привлечь человека, с которым вы и так поженитесь] Улыбаетсяулыбаетсяулыбается. Губы сводит, и Вальбурга думает, что она ненавидит улыбку. [ненавидит она так же часто, как и улыбается] [всё ещё смотрит на летящие вниз пряди — у неё много волос — тёмных и шёлковых, переливающихся на солнце] Она вытирает последние слёзы, касается торчащих над ушами локонов и поднимает голову выше. Вальбурга кутается в рубашку Альфарда, смотрит на свои тонкие запястья и открывает окно нараспашку. Прохладный ветер врывается в комнату, рубашка мешается и схлопывается прямо на теле. Шум маггловской улицы слегка оглушает. Нога, обутая в тёмный осенний ботинок, наступает на деревянный подоконник. Вальбурга усмехается — ненавидит улыбку — щурит глаза и думает, что всех перехитрила. В её комнату бесшумно открывается дверь, поднимается вверх рука, обтянутая чёрной парчой, вместе с длинной коричневой палочкой. «Империо». Последнее, что видит Вальбурга перед тем, как впасть в многолетний ступор, — это надменно взметнувшиеся тонкие брови тётушки Кассиопеи.

***

— Что случилось с этой девчонкой за полгода?! Полгода, Поллукс! — разъярённая Кассиопея Блэк, с разметавшимися по спине чёрными кудрями, ходила из стороны в сторону в кабинете брата. — Шесть месяцев в Хогвартсе! — она будто резко подавилась вдыхаемым воздухом. — Хогвартс! Корень всех проблем эта школа, этот, драккл его задери, проклятый директор! О, Мерлин, Поллукс! — она резко развернулась на пятках, выпрямив руки. — Слушай меня, это твоя дочь! Взгляд женщины впился в фигуру брата, развалившегося в старом кресле и хлеставшего огневиски прямо из горла большой бутылки. — Что теперь делать? — тихий вопрос мужчины звучал скорее утверждением. — Вальбурге шестнадцать. — Да! — Кассиопея вскинула тонкий палец в воздух, и её волосы задорно подпрыгнули. — Да, ей шестнадцать, шестнадцать лет мы её растили, обеспечивали и учили. Как?! Как она выросла такой неблагодарной мразью?! Как она могла просто попытаться пустить наши труды насмарку?! — Именно, — Поллукс выпрямился в кресле, — она просто попыталась. — Попыталась раз, попытается ещё, нам нужно… нужно… — Кассиопея замешкалась, подбирая слово, — нам нужно, Мерлин, предотвратить это! Изолировать её от всего этого… — От чего? — Поллукс приподнял бровь, устало посмотрев на сестру. — От Хогвартса? Спешу напомнить, что там она пробыла, давай-ка посчитаем, — он встал, поравнявшись с Кассиопеей, и вытянул руку, собираясь загибать пальцы, — раз, два, три, четыре, пять лет и-и шесть месяцев, кстати, почему они начали учёбу в августе? Кассиопея сморщилась и съёжилась, словно хотела спрятаться. — У… Из-за войны. — При чём тут война? — У грязнокровок бомбёж… Кассиопея поперхнулась недосказанным словом — Поллукс схватил её за горло и потащил к стене, она быстро перебирала ногами, чтобы не повиснуть в его руках и не ухудшить своё положение. Стук. Поллукс с размаху ударил Кассиопею об стену, выпуская её из рук, женщина сползла вниз, зацепив широким рукавом платья большую фарфоровую вазу с цветами, и она упала, со звоном разбившись, вода мгновенно разлилась по полу, достигая подола фиолетового платья женщины и пропитывая его. Кассиопея старалась вдыхать воздух и хрипеть от боли в горле как можно тише — было страшно. — Дорогая сестра, — пугающе тихо сказал Поллукс, проводя рукой по тёмным волосам и зачёсывая их назад, — ты что-нибудь сделаешь с… с нашей проблемой, ты решишь всё это и через три года, как и задумывалось, Вальбурга выйдет за Ориона, родит наследника, проживёт жизнь, достойно Блэку, и только тогда умрёт, и только тогда будет плевать, как она умрёт. Поллукс резко вдохнул, схватил с пола отставленную бутылку и, запрокинув голову, сделал большой глоток, откинул полупустую бутылку в сторону, вытер рот тыльной стороной ладони и вышел, громко хлопнув дверью. Кассиопея с пола затравленно наблюдала за полётом склянки будто в замедленном действии: она летела, переворачиваясь в воздухе, многолетний огневиски лился наружу, и, наконец, бутылка упала на пол, отскочив и приземлившись вновь, сопровождая всё страшно громким звуком. Кассиопея зажмурилась.

***

Армандо Диппету, Директору школы Чародейства и Волшебства «Хогвартс». «Уважаемый директор Диппет, Спешу уведомить Вас о том, что моя дочь, Вальбурга Блэк, больше не будет посещать занятия школы Чародейства и Волшебства «Хогвартс». Причина, по которой Вальбурга окончит школу досрочно, связана с личными обстоятельствами». Поллукс Блэк, Площадь Гриммо, 12

***

Вальбурга была бледна и однозначно не здорова. Зелёный бархатный балдахин висел над её кроватью, не пропуская к девушке ни лучей света, ни чужих голосов. — Вот. Балдахин распахнулся, и появилась рука со странной иглой. — Мы уже восьмую неделю держим её в стазисе. — Я заметил, — вторая пара рук стягивала с себя перчатки, — что это?  — Это? — рука потрясла иглой. — Жидкий Империус, Поллукс. Она будет управляема, если один раз ввести так, а потом подливать в воду. — Допустим, а что это? — вторая рука ткнула пальцем на иглу. — Маггловский шприц, с ним я смогу ввести заклинание в кровь.

***

У Вальбурги в голове бесконечная каша. Мысли путаются и вокруг только темнота. Она дышит через раз, но её грудь не вздымается и воздух не вырывается из носа. Мелькали странные образы: домовой эльф, надевающий на неё туфли, белое-белое платье и длинная кружевная фата, арочные витражные окна магической церкви (зачем магам церкви?), рука Ориона, надевающая на неё кольцо. Боль. Разрывающая органы боль. Спокойствие, выдох и визг, крик новорождённого ребёнка, тяжесть и ощущение влажного маленького тела у груди, «это мальчик, Поллукс!». Короткий поцелуй в щёку, надрывный кашель, температура и мокрая пижама, «Кричер, дурной эльф, где ты шляешься вместе с зельем?!», чихание, «мам, в горле больно», слёзы на глазах и метание по постели, три бессонные ночи подряд, «Не волнуйтесь, мэм, с мальчиком всё хорошо, в этом возрасте многие дети болеют оспой». Второй мальчик, голубые глаза, «Сириус-Сириус, не надо, ему будет больно, мама!», вздох, «Сириус, в свою комнату, не выходи до завтрака!», вздох, «мам-мам, не наказывай Сириуса, мам», влага переполняет детские глазёнки, «Имей честь, Регулус». Непослушные вихры, лохматая голова, очки, кузина Дорея, поцелуй в щёку и «я так рада тебя видеть» вслух, и «отвратительная дрянь» в мозг. «Не подведи меня, Сириус». «Доброго времени, мама, Гриффиндор — прекрасный факультет», ногти, впивающиеся в ладони, склеивание громовещателя и криккриккрик. Упрямость, вольность, невероятная красота для четырнадцатилетнего, брошь, слегка проткнувшая кожу, вскрик, ярко-алый галстук на шее сына и гордость, проступавшая сквозь облако тумана в голове. Чёрные змеи и черепа, «я рад, что вы поддерживаете меня, мама», ненавистный взгляд, крики, красныйкрасныйкрасный, звон пощёчины, испуганные глаза, рука, прижимающаяся к красному следу от ладони, «вы — мерзкая сука, мама», громкий топот по лестнице, «мы ещё не договорили!», «договорили, » — крик в её сторону, не поворачивая головы, дверь, остановленная её рукой, нога в тяжёлом ботинке, ступающая на подоконник, палочка и почти вырвавшееся проклятие, но… картина так знакома, и рука опускается вниз, по щекам текут слёзы. «Кричер, паршивая дрянь, где мой сын?!», «Кричер не знает, госпожа», «можешь пойти и утопиться, драклов иждивенец», ваза летит в маленький сморщенный комок, Вальбурга уходит. И плачет. Не улыбается, пьёт воду со странным вкусом каждое утро и падает без сознания. Седьмой обморок. «Сириус Блэк. Убийство тринадцати маглов! Пожизненное заключение в Азкабан». «Мадам, вам не стоит волноваться — в вашем возрасте это грозит приступом». Вальбурга лежит в кровати уже неделю. Неделю без воды и еды, только зелья. Она открывает глаза. Зелёный балдахин сорван и окно распахнуто, везде лежит пыль. Вдыхая, почему-то больно во всём теле, встать тоже было больно. Вальбурга, пошатываясь, подходит к двери в ванной. Какой длинный сон. Будто целая жизнь. Ей надо было придумать, как оправдаться перед отцом за свой полупобег. Её поймали. Поймали же? Дверь в ванную открывается с диким скрипом, и Вальбурга думает о жутком погроме и грязи в её комнате, да и петли никогда не скрипели. Дверь открылась, и перед Вальбургой встало зеркало, а в зеркале была не Вальбурга. Старая женщина с морщинами и седыми волосами, собранными в растрепавшийся пучок. Нет. Нет-нет-нет. Только не это. «Империо». «Маггловский шприц, с ним я смогу ввести заклинание в кровь». «… один раз ввести так, а потом подливать в воду». Гранёный стакан с невероятно горькой водой каждое утро. Вальбурга трёт лицо, в надежде смыть всё это: морщины, складки, усталый взгляд, от неё прежней не осталось ничего, кроме цвета глаз — такого же ярко-голубого, но всё же тусклее, чем раньше. Все это было её жизнью. Полусон — полужизнь. Кем она была? «Вы — омерзительная сука, мама». Будто звон в голове — воспоминания, у неё были… сыновья. Скажем так: сыновья, которых она не знала. Как обидно. «Щёлк!» — щелчок выключения магловского тумблера в голове, отвечающего за эмоциональность. Знакомый маршрут — направо от двери, три шага, угол наклона в пятьдесят три градуса, четыре поворота ручки, «Кричер, спички!» и Вальбурга вдыхает горьковатый дым, облокотившись об стену. И зачем теперь? Сейчас бы сбежать, но ни сил, ни, собственно, денег — нет. Особняк огромен и молчалив. Он молчит о тайнах, молчит о магии, молчит и наблюдает, особняк жив, он смотрит, чтобы запомнить для себя, а не для чужих. Вальбурга ему чужая, она действительно жила там всего шестнадцать лет. Старые ступени скрипят под её ногами, хотя она идёт так аккуратно, насколько способна. «Сириус Орион Блэк» — табличка на двери её старшего сына какая-то покоцанная и закопчённая, сама дверь не поддаётся её усилию и приходится применять палочку. Комната, пожалуй, ужасно грязная: земляные разводы на полу, писк пикси в пыльных красных шторах, шевеление колдографий голых девушек на стенах, кучи бумаг и мусора, лежащего везде. Вальбурга боится раскрывать шторы, боится задохнуться в пыли. Она скучающе скользит взглядом по комнате и разворачивается, чтобы уйти, но её внимание привлекает странный блеск — в кипе бумаг и постеров на столе лежит предмет. Да, Вальбурга его узнает. Маггловские авроры стреляли из них, убивая своих преступников. Пистолет — аналог магической Авады Кедавры. Вальбурга усмехается, хватая его за ручку кончиками двух пальцев, и вытаскивает наружу. Почему-то она была уверена в том, что он был заряжен. Вальбурга медленно разворачивается и удаляется из комнаты, оставляя за спиной пыльную комнату, часть незнакомого человека и кусок непрожитой жизни. Она держит брезгливо маггловское оружие двумя пальцами на расстоянии вытянутой руки и идёт вперёд, чувствуя ногами сквозь тонкую подошву домашних туфель кусочки разбитого стекла. Вальбурга идёт к окну в конце коридора, освещённого слабо мерцающими свечами, она идёт, её взгляд прикован к ослепляюще-белому свету, а рука чуть касается поверхности жёстких ребристых стен. Вальбургу знобит, как после долгой болезни, хотя, если задуматься, то её жизнь — та ещё болезнь. Шаг. Шаг. Шаг. Пистолет упирается в замёрзший подоконник с негромким стуком. За окном прохладный лондонский март. У Вальбурги в груди всё ещё осень, и можно было бы представить, что прошло пять месяцев и ещё чуть-чуть до нового ноября, тогда можно будет попробовать убежать. Взгляд Вальбурги скользит по незнакомым домам за окном, незнакомым людям на дорогах, по отсутствию старого дуба прямо перед ней. Она шмыгнула носом и завела спутанную прядь за ухо. Пистолет с тихим стуком ложится на каменный подоконник. Вальбурга ковыряет ногтем трещинку в оконной раме и трёт озябшими пальцами глаза. Кожа становится ещё красней, чем от утренних слёз. Вот так. Она видит своё отражение в заляпанном стекле — не хочется думать ни о чём, даже о сумасшедшем голоде. Ну и ладно, по сути, что ей ещё остаётся. Вальбурга скосила глаза на чёрный пистолет и слишком резко даже для себя хватает и нажимает на курок. Бум. Грохот выстрела разрывает только зарождающуюся суету буднего дня, разгоняя заспанных птичек с мокрого от росы асфальта. Уже лучше. Она улыбается так безумно, и её взгляд рассеян куда-то за горизонт. Бам. Несравнимый с выстрелом, но грохот падения пистолета на голый паркет. Странная музыка в голове включается сама. Она качается под неё, перебирает руками в воздухе, представляя — нет! так и есть! — что ей шестнадцать и у неё в голове клубится не выраженная ни в чём, скрытая в складках платьев ненависть. Правда, теперь ненавидеть некого. Вальбурга смеётся — как это просто: лечь спать, а проснуться — и все уже мёртвые. Она хохочет, запрокидывая голову вверх и кружитсякружитсякружится. Она падает на пол, прижимаясь к стене, и смотрит на свои босые пятки с прилипшими к ним крошками грязи — в порыве чего-то странного даже не заметила, как сняла туфли. Странно. Это так странно — снова смеяться после стольких лет молчанки. Что там, какие года, пара часов, ничего не произошло, только исполнилось её самое заветное желание — все исчезли. [нет. их нет] Затылок больно ударяется о стену, Вальбурга поджимает ноги под себя, не обращая внимания на задравшийся подол платья, и смотрит на старый потолок. Она закрывает глаза и понимает, что вся дрожит. Озноб бьёт в зубы, в голову, во взгляд. И когда она открывает глаза, вместо потолка только чёрные пульсирующие пятна.

***

Вальбурга Блэк прожила шестнадцать лет из положенных шестидесяти, и никто так и не узнает, почему.