Выбор Адель

Адель аккуратно вернула картину на прежнее место, а затем сложила найденный документ в несколько раз, намереваясь спрятать в карман. Но не успела. Дверь без стука приоткрылась. Это оказался господин Шнайдер. Каким же чертовым ветром его сюда занесло? Адель резко сунула бумагу в карман, но столь отчаянное движение оказалось далеко не своевременным и не укрылось от наметанного взгляда господина инспектора. — Фройляйн Адель? Прошу, достаньте вашу руку, — удивительно мягко, даже с некоторой нежностью, попросил он. Рука Адель до сих пор находилась в кармане и нервно сжимала бумагу. — Зачем? — девушка сделала вид, словно не понимает, о чём речь. — Просто так. Сделайте одолжение, будьте добры, — это было сказано очень вежливо, без нажима, но с опасным поблескиванием глаз. Оставив в кармане документ, Адель вынула руку и показала её как бы для доказательства, что в ней ровно ничего не находится. Видимо, это укрепило Шнайдера в подозрении, что в кармане все-таки что-то неладно. — Думаю, вы не откажетесь вынуть то, что лежит у вас в кармане? — ещё мягче проговорил он. У Адель от напряжения загудело в висках. Все сорвалось. Все пропало. Все кончено! Ни одной приличной мысли в голову не приходило. Где же хитрость и находчивость, когда они так нужны? — Там всего лишь глупые девичьи стихи в альбом. Вам будет скучно их просматривать, — пробормотала Адель с притворным смущением. Её длинные ресницы соблазнительно трепетали. — Мне интересно, какие стихи пишут девушки в альбом, — Шнайдер невозмутимо смотрел на Адель, взгляд его серых глаз был спокоен и ироничен. В ушах Адель тоненько звенело, под полуопущенными веками плавали разноцветные мушки, сердце колотилось как после десяти чашек кофе. Что же предпринять в столь безвыходном положении? Что делать? Адель помнила: главное оружие женщины — ее слабость (так говорилось в одной поучительной новелле). А значит, необходим фальшивый обморок. Господин Шнайдер — если только ему знакомо понятие о чести — должен непременно сжалиться над несчастной девушкой, проявить снисходительность, не донимать больше вопросами, и тогда как-нибудь все и разрешится. Колени Адель подогнулись, и она как сноп сена повалилась прямиком на Юлиана. Юлиан, не ожидавший подобной выходки, чуть не уронил Адель. Он с трудом усадил ее на стул, но при этом незаметно, между складок платья, сунул ей в ладонь какой-то клочок бумаги. Этот-то клочок и надлежало отдать Шнайдеру. Изворотливость Юлиана иногда приятно поражала Адель. Впрочем, чему же тут удивляться — бедному юноше доставалось от фрау Августы за любую собственную и чужую провинность, жизнь вынудила его научиться проявлять чудеса ловкости. — Ах, ну вот… я совсем разволновалась, — шептала Адель с осуждением. Шнайдер едва сдерживался чтобы не закатить глаза. Выражение его лица говорило: «Боже, да за что мне все это». — Может, соли? — с деланным участием осведомился он. — Да… — В таком случае позвольте вам помочь. Господин Шнайдер, похоже, не обладал не только чувством такта, но и излишней скромностью. Приблизившись к Адель, он потянул за цепочку, за ту самую, на которой висела склянка с солями. Его пальцы при этом едва заметно коснулись груди девушки — или то было лишь плодом ее разыгравшегося воображения. Так или иначе, возмущенная Адель едва не подпрыгнула на стуле. Она остервенело стиснула в кармане записку Юлиана. «Ну все, довольно», — пронеслось в мыслях. Отвратительное представление следовало завершить прежде, чем произойдет ещё какой-нибудь конфуз. — Вы хотели посмотреть стихи… что ж, как вам угодно… я ничего не скрываю. Слабеющей рукой Адель протянула скомканный клочок. Шнайдер развернул и тщательно расправил бумажку и все с той же мягкой, издевательской улыбочкой начал читать. Это могли быть стихи о страданиях, о запретной любви, которые Юлиан часто создавал в уединении библиотеки. Возможно это было пламенное письмо, адресованное загадочной «возлюбленной сестре», или же страница из альбома с описанием роковых страстей — все что угодно. Чувственное, откровенное, постыдное. В этом вопросе Адель слепо доверилась Юлиану и судьбе. По мере прочтения, улыбочка господина Шнайдера все больше тускнела. — У вас очень скверные стихи. Очень. — произнес, наконец, он, глядя на Адель с тенью осуждения и… интереса? Единственное желание которое испытала девушка — броситься прочь отсюда, упасть лицом в подушку и лежать так весь день. — Прошу меня простить, но я пойду. Мне необходимо отдохнуть, — Адель осторожно поднялась, изображая слабость. Господин Шнайдер протянул ей злополучную записку. — Разумеется, фройляйн Адель. Позвольте, я всё-таки вам помогу. — Ах, нет! Что вы, не стоит, — заговорила Адель, на всякий случай продвигаясь к выходу. — Спасибо за беспокойство, но мне уже намного лучше. С трудом переставляя одеревеневшие ноги, Адель поднималась к себе. Лицо ее горело, словно она долгое время стояла перед открытым огнем. В голове крутилось: «Да что там за стихи такие? Что-то про безответную любовь, про страдания всякие? Про смерть, в конце-концов? А может какие-то слишком свободные мысли…» На деле все оказалось значительно хуже. Уже в своей комнате, вдали от чужих глаз, Адель прочитала: «… находится целиком во власти женщины, и та, которая не сумеет сделать его своим подданным, своим рабом, своей игрушкой, чтобы затем со смехом изменить ему, — такая женщина просто неумна…» Адель готова была провалиться сквозь землю от стыда. Нет, она готова была умереть. «У вас очень скверные стихи. Очень» — слышался в голове ехидный голос Шнайдера и вспоминался его взгляд — осуждающий, удивленный, заинтересованный. — Ужасно… — Адель перевела дыхание и чуть не застонала сквозь сжатые зубы. — Как же это ужасно. Она едва не заплакала, проклиная собственное невезение. А Юлиан? Зачем он пишет настолько мерзкие сочинения. Или это цитата из какой-то паскудной книги? Негодование поднялось в груди Адель. К горлу подступила тошнота. С одной стороны, Юлиан, безусловно, пришел ей на помощь, но с другой… что за шутка такая? В этот момент Адель даже казалось, без оснований, конечно же, что все проделывалось нарочно для того, чтобы она испытывала жгучий стыд. И она целиком предалась этому чувству.

***

Поздним вечером Адель в одиночестве наслаждалась чаепитием на веранде. Прохладный воздух благотворно действовал на пылающую голову девушки. Казалось, что скоро разбушуется непогода: крупные, но редкие капли дождя ударяли по листьям, порывы ветра трепали ветви деревьев, по озеру начинали ходить темные волны, мутная вода пенилась и билась о берег. В приоткрытую дверь просочилась длинная черная фигура Катарины. Кузина на цыпочках прошла на веранду и присела рядом с Адель, злобно сверкая глазами. — Чего тебе? — неприветливо поинтересовалась Адель. «Только тебя тут не хватало, и так настроения нет». — Это я рассказала господину Шнайдеру, что ты что-то разыскиваешь в кабинете, — мстительно прошипела Катарина. Рука Адель дернулась. Чашка с горячим чаем полетела вниз со стола. — Ой! — вздохнула Адель. — Какая же я неловкая. Катарина гадко улыбалась и, казалось, вовсе не замечала, что у нее на подоле расползается мокрое пятно. Она неожиданно схватила Адель за рукав. Тонкие кружева и ленты жалобно затрещали. — Я знаю, что именно ты во всем виновата, — произнесла Катарина, дребежащим голосом. — Но, не беспокойся, скоро все узнают, какая ты на самом деле… Адель испытала такую злость, что физическим выражением этой злости должна была стать звонкая пощёчина по физиономии кузины. — Совсем с ума сошла, — Адель резко убрала руку, не пощадив несчастные ленты. — Не подходи больше ко мне. Слышишь? Видеть тебя не хочу! В расстроенных чувствах Адель убежала к себе. Но теперь-то ей было известно, кого следует винить в сегодняшней неприятности.

***

И вновь потянулись однообразные дни. Все обитатели поместья, когда им случалось встретиться на нейтральной территории, бросали друг на друга подозрительные взгляды и пытались понять, что на уме у других. В центре всеобщего внимания неизменно оказывалась Адель. Больше всего суетилась Вильгельмина, она была сплошная лесть и улыбки, живое воплощение обаяния, каждое ее слово звучало как мелодия. Она осыпала Адель комплиментами, дарила журналы, которые привезла из столицы — словом, понимала, как действовать на тонкую струнку тщеславия Адель. Конечно же, и Альберт с подачи мачехи, ежедневно являлся к несостоявшейся невесте с выражением своего ей почтения и приглашал на прогулку в сад. Адель чаще соглашалась, она уже успела немного узнать Альберта и он интересовал ее все больше. Это было время декадентов, которым подражала вся прогрессивная молодежь Европы и, которым, разумеется, подражал Альберт. Он делал вид, что его постоянно изводит холодная меланхолия, что он разочарован пороками общества. Он — безупречно и блестяще одетый — шатался по осенним тропинкам, и весь его вид при этом говорил: «Я дожил до двадцати трёх и уже совершенно разбит. Посмотрите, как меня одолевает тоска». Во время прогулок Альберт не раз повторял, что рад своей уединенной обители на лоне природы, где, наконец, уставший от жизни и разочарованный, нашел такое чистое и непорочное создание как Адель. При слове «непорочное» уголок его рта дёргался, рисуя саркастичную улыбку. При этом Адель справедливо подозревала, что Альберт вовсе не такой, каким хочет выглядеть со стороны. За туманом напускного уныния иногда прорывалось нечто чувственно-пошлое, циничное, граничащее с бестактностью. Словом, все то, что Адель демонстративно отвергала, и чем наслаждалась в глубине души. Обе ипостаси Альберта — романтически-тоскующая и пошлая — неизменно привлекали Адель. Альберт был интересным собеседником. Он казался таким взрослым, таким умным. Он столько всего знал. Он читал любимые романы Адель и мог похвастать знанием цитат из них — иногда скандальными, особенно скандальными. Из обожаемого Прево, например, или из Шатобриана. Этого оказалось достаточно, чтобы вызвать благосклонность Адель, недаром она любила разговоры о простых вещах, где все потаённые смыслы сводились лишь к приземлённым намекам. Она невольно вспоминала свои беседы с Юлианом, который иногда начинал рассуждать о столь тонких материях, что Адель тонула в зыбучих песках непонимания. Почти каждое утро Адель выходила на веранду пить чай. И, когда девушка подвигала себе тарелку с вишнёвым или, допустим, лимонным пирогом, Альберт говорил: «Хотите начать со сладкого?» И его взгляд со значением задерживался на губах Адель и скользил ниже. Иногда они катались на лодке. В такие моменты Альберт с восторгом рассказывал о Кенигсберге. И Адель уже представляла себя городской жительницей: ей виделся особняк с разными диковинами, прислуга в парадных костюмах, виделась река, одетая в камень, под высокими окнами А вокруг будто бы простирался огромный холодный город, красивый, пугающий, дышащий прусской стариной и модным декадансом. — Вы знаете, Адель, я очень люблю смотреть с моста на воды Прегеля, — сказал как-то раз Альберт. — И ваши глаза. Такие теплые, прозрачные — до самой глубины… как вода в реке в солнечный день. — Какое необычное сравнение. Вы же сами много раз говорили, что воды Прегеля легки только на поверхности. В любой момент река может разлиться и тогда вода ее делается мутной, бурной, смертоносной. Понизив голос, он как обычно со значением произнес: — Да. И это моя мечта, о которой знаете теперь только вы: я надеюсь, что вы однажды выйдите из берегов. Этот и другие весьма не изящные комплименты приходились Адель по вкусу. Несмотря ни на что, Адель не растеряла остатки здравомыслия. Она постоянно держала в голове, что Альберт вообще-то хотел жениться на ней ради денег. Красивые слова, что он говорил, оставались всего лишь словами. Адель прекрасно понимала, что после заключения брака новоявленный муж мог делать с ней почти что угодно — мог заточить дома, промотать ее состояние, оставить без средств, и никто не смог бы помешать ему. Но тонкий фимиам лести уже закрался в душу Адель. И она оказалась в некоторой ловушке: она не имела сил решительно отвергнуть Альберта, как и не могла принять его предложение. В худшем положении оказался только Юлиан. Он безусловно испытывал ревность, но ни разу не позволил себе высказать даже малейшее неудовольствие. Вместо этого он часто уединялся в своей комнате и исполнял на пианино какие-то пронзительные пасторали; демонстративно читал Вертера; и за обедом или ужином, Адель часто ловила на себе печальный, потерянный взгляд Юлиана. Эти немые обмены взглядами угрожали стать подозрительными и даже компрометирующими. Конечно, в столь деликатных обстоятельствах, Адель чувствовала необходимость внести ясность в их с Юлианом отношения и собиралась это сделать в скором времени.