Не оставайся

Если бы Юнги знал, что, в конце концов, ему придётся в итоге сказать злополучное «Давай расстанемся», он бы всё равно на это пошёл. Он бы пошёл на эти свидания в дешевых кафе, он бы пошёл на эти встречи в боулинге, он бы пошёл на старые крыши в поисках красивых кадров ночного города, он бы пошёл на прогулки к реке, он бы пошёл ночью за лекарствами, он бы пошёл вечером за продуктами, он бы готовил на двоих, он бы искал деньги на подарки, он бы откладывал, копил и улыбался, слушая счастливое «спасибо», сказанное мелодичным голосом. Он бы всё равно гладил чужие футболки, отстирывал пятна от травы на старых чужих потёртых джинсах. Он бы покупал дешевые рамки для фотографий в «Икеа». Он бы стал класть в корзину в продуктовом банановое молоко, он бы покупал альбомы G-Dragon, и он бы скачивал заранее фильмы на ноутбук, чтобы позже посмотреть их вдвоём. Юнги бы всё равно пошёл на всё это, потому что взамен получил самые счастливые полтора года в своей короткой жизни. Полтора года, полные любви, когда Юнги в ней купался, получал её и отдавал столько же. Полтора года, полные жаркого секса, нежных объятий и трепетных поцелуев. Полтора года, полные чужих сильных рук, непроизвольно обнимающих ночами так, будто Юнги – самое дорогое. Юнги и был самым дорогим. Он видел это в чужих глазах, на фотографиях, сделанных на чужую камеру, где он ярко улыбается, смеется, спит, чистит зубы, расчесывается или пытается выбраться из свитера. Но абсолютно на каждом снимке Юнги безгранично счастливый. Юнги и был счастлив. Может, он был даже беззаботным. Может, слишком влюблённым. Но ничуть не жалеющим о каждом своём выборе и шаге, ставшими причиной того, что Юнги в итоге оказался там, где оказался. А оказался он в уютной квартире на двадцать первом этаже без штор, с отваливающейся плиткой и лишь с одной комнатой. Оказался Юнги на маленькой кровати, где едва помещались двоё, но вряд ли этого кого-то волновало. Юнги оказался в чужих объятиях и в чужом сердце, и Юнги на полтора года обрёл те пресловутые крылья, которые глушили и боль в ногах после долгих смен, которые затмевали усталость в плечах и сгорбленной спине. Которые убеждали, что деньги – не главное, хотя Юнги всегда считал обратное. И сейчас он тоже так же считает. Потому что всё закончилось, оборвалось, сломалось и разрушилось. Потому что чужие вещи исчезли с полок, чужие провода не путаются с его, и больше нет никаких фотографий на голых стенах, скрывающих дыры в обоях. Потому что неосторожно сказанные слова перечеркнули всё чистое и светлое, оставляя лишь тяжёлый тёмный отпечаток, груз ответственности и нежелание продолжать жить с осознанием того, что Юнги, возможно, погубил судьбу самого дорогого для него человека. И даже если бы Юнги убеждали, что это не так, если бы Юнги каждый день говорили, что любят, он бы уже не смог поверить. Поэтому Юнги всё заканчивает. Юнги сам собирает чемодан, Юнги помогает оформить документы и даже заказывает такси до аэропорта. Юнги смотрит прогноз погоды в совершенно чужой для него стране, в которой он никогда не был и вряд ли когда-нибудь окажется (теперь уж точно). Юнги делает всё, что в его силах. И Юнги прячет свои слёзы поздно ночью, когда под окном ждёт такси, а на тумбочке больше нет их общей фотографии из поездки к ласковому морю Пусана и чужим родителям. И Юнги говорит последнее «пока», не в силах выдавить «прощай». И Юнги удаляет чужой контакт из телефонной книги, и Юнги заставляет себя не смотреть на отъезжающую жёлтую машину, но проигрывает сам себе и смотрит на сайте, что самолёт благополучно приземлился во многих тысяч километров от их его квартиры. Просто, несмотря ни на что, Юнги любит. И даже если со временем из его памяти выветрятся воспоминания о чужих нежных ладонях с грубой кожей и мозолями на подушечках пальцев; даже если он забудет запах чужих волос и то, как эти волосы выглядят после душа; даже если он больше не сможет назвать марку любимого одеколона и не сможет вспомнить, какой кондиционер для одежды был наиболее предпочтительным, Юнги всё равно пронесёт в себе это чувство. Юнги сохранит в себе это чувство фантомными ощущениями чужих губ на своих губах, тихим шёпотом ночью и звонким смехом. Юнги сохранит это чувство тщательно спрятанными фотографиями на самой дальней полке, чужой толстовкой, которую они оба просто забыли положить в чемодан (нарочно оба притворились, что забыли). Юнги сохранит чужую сторону кровати свободной, и Юнги будет обнимать себя руками во сне непроизвольно, потому что привык ощущать тёплые сильные руки во сне. И, может, когда-нибудь Юнги выйдет из метро, посмотрит себе под ноги, и едва подавит в себе слёзы. Потому что на улице солнце, в календаре первое число далеко не сентября, но в груди у него безграничная любовь к одному конкретному человеку, что сейчас так далеко, но когда-то был непередаваемо близко. И, может, однажды Юнги будет ехать в автобусе и будет смотреть на однообразные дома за окном, но в наушниках неожиданно заиграет его любимая песня, и Юнги опять окажется один на один со своими чувствами, сильными, не угасшими и искренними. И, может, в какой-то из многочисленных однообразных одиноких дней Юнги будет стоять и мокнуть под дождём. И Юнги будет пытаться заглушить воспоминания о совместных прогулках под одним зонтом со сломанной спицей. И Юнги будет чувствовать себя одиноко в этой толпе спешащего под хоть какую-то крышу народа. И Юнги опять станет таким маленьким и слабым, таким сломанным и вечно спешащим куда-то. И у Юнги всё равно пароль на телефоне будет ноль-девять-ноль-один, у Юнги на заставке всё равно будет стоять бескрайнее море Пусана, подарившее столько тёплых воспоминаний о солёном ветре, криках чаек и чужих поцелуях, что Юнги не может и не хочет стараться забыть их. Потому что Юнги любит, потому что Юнги любил, как никогда раньше, и потому что Юнги не желает будущего хоть с кем-то, кроме того, за кем Юнги самостоятельно закрыл одним поздним вечером дверь.

***

Чонгук появляется в его жизни в конце сентября. Юнги стоит за барной стойкой в белом шатре на очередной свадьбе, потому что ему нужны деньги, а график в университете не позволяет устроиться постоянным официантом в каком-нибудь ресторане. Поэтому Юнги выходит барменом на частные мероприятия, приезжает первым, последним уходит, сложив все столы и стулья в грузовые машины, и получает на руки чуть больше денег, чем остальные. И Юнги работает по двенадцать часов, у Юнги нет определённой суммы, на которую он может рассчитывать в каждом месяце. И Юнги работает только дня три в неделю, радуясь, что большинство хочет расписаться, отметить день рождение или юбилей компании либо в вечер пятницы, либо в выходные. И Юнги выходит на эти мероприятия. Гладит чехлы для стульев, расставляет столы, начищает бокалы и натирает мозоль на большом пальце из-за постоянного открывания бутылок нарзанником. И Юнги стоит за барной стойкой, давит милую улыбку и наливает не положенные сто двадцать пять миллилитров вина, а в два раза больше. Юнги делает лимонады, разливает виски в роксы и смешивает коктейли. Юнги импровизирует в конце, когда алкоголя почти не остаётся, и предлагает коктейль из водки и апельсинового сиропа. Юнги пересчитывает в конце все пробки от пустых бутылок алкоголя и убеждает заказчика, что никто ничего не украл. И Юнги возвращается домой уставшим, разбитым, с дрожащими ногами, но парой купюр в кошельке, которые помогут ему прожить ещё один месяц не на улице, а хоть в убогой, но всё-таки квартире. И вот вечер пятницы, конец сентября, Юнги стоит за стойкой в белом шатре, ужасаясь убогим букетам на столах. Юнги пытается успеть обслужить всех, кто к нему подходит и просит «один бокал белого вина», а потом добавляет «а, нет, давайте два», а потом ещё «и сок, пожалуйста». И Юнги крутится, вертится, успевает открывать новые бутылки белого, класть их в вазу со льдом, чтобы они охладились. Юнги шепчет девушке-официантке, чтобы она попросила кого-нибудь принести ему кассету с хайболами, а также с бокалами для красного. Юнги открывает упаковки сока, выливает их содержимое в прозрачные кувшины и насыпает побольше льда пожилому мужчине в стакан. У Юнги нет времени на разговоры, гостям подают основные блюда, а это значит, что это самое запарное время, когда ни отойти в туалет, ни сходить в другой шатёр поменьше, служивший кухней, и закинуть в рот хотя бы кусок хлеба. Поэтому Юнги не обращает внимания на парня с фотоаппаратом, что висит спереди. Тот парень просто просит воды со льдом, фотографирует бутылки белого, этикетку от красного, запечатляет момент, когда Юнги наливает виски новоявленной свекрови. И дальше парень быстро выпивает воду, просит повторить, но уже добавив каплю чего покрепче, потому что впереди у него еще фотосессия родственников с молодоженами, а трезвым пытаться не закричать на уже подвыпивших всевозможных дедушек, бабушек, тётей и дядей не в его силах. И Юнги повторяет, и Юнги наливает коньяк в бумажный стаканчик, маскируя его под обычный кофе из кофемашины, стоящей за его спиной. Фотограф благодарно улыбается, замечает напившуюся старшую сестру невесты, пытающуюся выговорить слово «бармен». И парень тихо говорит: «Удачи», – и исчезает в толпе. Юнги вздыхает и продолжает работать, потому что ему нужны деньги, потому что в их глупом мире без них прожить невозможно. Юнги просто старается побольше заработать, потому что всю свою жизнь он пытается вырваться из этого порочного круга бедности. А потом в какой-то момент Юнги наливает «я Чонгуку, кстати» виски, потому что тот только что выслушивал наставления какой-то дальней тетушки о будущей семейной жизни и что если первая родиться девочка, то не расстраиваться, а сразу идти за вторым ребёнком. И Чонгук молча стоит и изредка кивает, а потом с «боже, как она меня достала» залпом опустошает стаканчик из-под кофе (Чонгук же вовсе не пьёт алкоголь на работе). Юнги смеётся на это. Говорит, что Чонгук в половину не страдал так сильно, как сам Мин. Потому что при нём какой-то племянник решил подкатить свои яйца к младшей сестре подружки невесты, и Юнги пришлось выслушивать все эти убогие клишированные сравнения цвета глаз с голубым небом, хотя у девушки была вполне обычная каряя радужка. И Юнги также пришлось выгонять ребёнка из-за барной стойки, а потом терпеть его же плач. Это ещё Юнги не упоминает всех пьяных гостей за этот непозволительно длинный день. И Чонгук на это лишь по-доброму улыбается. А Юнги в тот момент ещё не знает, что он пропадёт из-за этой улыбки. И смеха. И глаз. И ладоней. И сильных бедёр. И родинки под нижней губой. И шрама на скуле. Юнги не знает. Юнги лишь знает, что на следующий день – продолжение банкета, на котором Чонгук будет присутствовать тоже. И на следующий день Юнги стоит в чёрной рубашке и брюках, с повязанным на талии фартуком, в кармане которого лежит нарзанник. Юнги стоит, мило улыбается и наливает воду всем тем, кто вчера говорил ему «повторите». Юнги просто выполняет свою работу, обдумывает, о чём писать курсовую по истории искусства. Метается между романикой, готикой и классицизмом. И Юнги совершенно случайно вылавливает взглядом из толпы Чонгука, взъерошенного, с растрепанными волосами, но обаятельно улыбающегося вчерашней невесте, сегодняшней жене. И Юнги просто отрабатывает ещё один день, просто перекидывается парой фраз с Чонгуком, и просто вечером, когда столы сложены, по мешкам разложены все фартуки, чехлы и скатерти, просматривает сделанные Чонгуком фотографии на его же камере, периодически натыкаясь на свой профиль. И Юнги даже не обращает внимания на это, не улавливает в слишком большом количестве снимков самого себя какого-то тайного смысла. Какого-то тайного смысла, который станет понятен только тогда, когда девятого марта Юнги получит диск, на котором четырёхминутное прекрасно смонтированное видео, состоящее из его фотографий, из коротких размытых фрагментов, из его смеха и из бесчисленного количества восхищения и любви. Но пока Юнги без задней мысли обменивается контактами с Чонгуком и даже не подозревает, что однажды он поменяет «Чон Чонгук» на «Гук-и». Юнги просто пытается быть достаточно вежливым и дружелюбным, а Чонгук не внушает ему отвращения.

***

Юнги не знает, в какой момент их общение перетекает в нечто большее. Просто однажды Юнги привычно просыпается в чужой квартире, у него за спиной спит Чонгук, на стенах висят восхитительные снимки, сделанные им же. И Юнги осознаёт, что это всё стало настолько привычным, настолько правильным, что уже поздно пытаться отстраниться и вернуть их старую добрую дружбу (хотя, на самом деле, дружбы со стороны Чонгука никогда и не было). И Юнги просто позволяет себе окунуться в этот омут с головой. Юнги позволяет себе поверить, довериться и полюбить. Юнги позволяет себе занять половину полки в ванной, шкаф, Юнги ищет место в квартире для своей обуви. И в какой-то момент Юнги, уже абсолютно не задумываясь, кладёт двойную порцию продуктов и покупает нелюбимые им пирожные для того, кто приносит прекрасные снимки, кто оплачивает шестьдесят пять процентов стоимости аренды и кто играет вечером с волосами Юнги перед сном. Юнги не знает, в какой момент их отношения перетекают в нечто большее, но Юнги знает, в какой момент он понимает, что Чонгук – это тот человек, с которым Юнги хочет просыпаться, засыпать, целоваться, заниматься любовью и просто проживать вместе каждый чёртов день. Это было в Пусане. В Пусане, что сначала сделал Юнги безгранично счастливым, а потом растоптал.

***

Они гуляют по берегу Корейского пролива в середине апреля, вода ещё холодная, чтобы плавать, но им это не мешает загребать ласковые волны ступнями. Они вырвались из-под чрезмерной опеки матери Чонгука, так старательно пытающейся принять своего сына таким, какой он есть. И Юнги просто тает на искреннее попытки низенькой, добродушной пожилой женщины, которую жизнь изрядно потрепала, понять своего сына и одобрить его выбор. И Юнги старается показать себя с лучшей стороны и смеётся на слова Чонгука, что он и так лучший. Они просто гуляют, их ладони переплетены, и Чонгук оглаживает большим пальцем костяшки Юнги. И Юнги просто слушает шум ясно-синего моря, что к горизонту становится почти что изумрудным. Юнги просто раскидывает руки в стороны, просто любуется Чонгуком – таким красивым и счастливым, смотрящим на Юнги с такой безграничной любовью и обожанием – и Юнги просто боится, что его маленькое сердце не выдержит, и это счастье вырвется куда-то наружу. Юнги боится, что не справится. И у Чонгука на плече весит кофр, в котором надёжно спрятана камера, без которой Чонгук вообще не выходит. Чонгук достаёт фотоаппарат – предварительно с сожалением в глазах отпуская руку Юнги – и фотографирует горы вдалеке, фотографирует небо, песок, волны и Юнги, Юнги, Юнги. – Я не красивый, – смеется Юнги и отворачивается, потому что он действительно не любит фотографироваться, не считая себя не то чтобы фотогеничным, а даже хоть сколько-нибудь симпатичным. Поэтому тот подарок, что он получил чуть больше месяца назад – больше, чем просто короткое видео, полное непроизнесённых слов «Я люблю тебя». То видео – ода Юнги. Восхваление его тонких щиколоток, поэма его длинным пальцам, гимн слабой шее и рассказ о росчерке ключиц. То видео – роман о родинках, шрамах, ресницах, пухлых губах и мягких волосах. То видео – признание в любви, более глубокое, чем просто слова, и более чистое, чем вода в Голубом озере Новой Зеландии, ландшафтами которой так восхищён Чонгук. И Юнги просто даже не знает, когда Чонгук сделал все эти снимки и заснял все эти моменты. Но сейчас, когда Чон, не скрываясь, направляет объектив на Юнги, последний отворачивается и прячет глаза, устремляя взгляд на белую пену, так быстро появляющуюся и так стремительно исчезающую. – Ты не просто красивый, – Юнги слышит затвор камеры, – Ты восхитительный. И Юнги вскидывает голову и смотрит на человека, с которым делит не только кровать, но и дом, аренду, квартплату, жизнь. Смотрит на человека, чью мать он уже успел искренне полюбить, и чью боль из-за измены отца успел разделить. Смотрит на человека, что принёс Юнги необыкновенную уверенность в себе, своих силах. Смотрит на человека, не позволяющего Юнги уйти в академический отпуск, чтобы подкопить денег на оплату учебы. Смотрит на человека, берущегося за любую работу, чтобы Юнги исполнил свою одну-единственную мечту, на осуществление которой Юнги угробил три года после выпуска, работая почти двадцать четыре часа в сутки. Юнги смотрит на человека, который дал ему так много, и понимает, что не хочет его отпускать. – Я люблю тебя.

***

В конце лета они навещают отца Юнги. Юнги много доверил Чонгуку, много рассказал и многое поведал. Юнги рассказал о том, что первое его воспоминание – это смерть матери. Юнги было пять, его чьи-то руки заталкивают в комнату и закрывают дверь. Юнги плачет и перед глазами только металлическая ручка двери, которую маленький ребёнок так боится повернуть. Юнги не знает, что за дверью ходят врачи, плачет отец, а на старом диване в соседней комнате умирает мама, из воспоминаний о которой у Юнги – лишь расплывчатое лицо. И Юнги в какой-то момент находит себя в школе, говорящего учительнице, что его мама не сможет прийти на родительское собрание просто потому, что у него её нет. Юнги рассказывает, что он так ни разу и не спрашивает у совершенно разбитого отца о маме, отчего она умерла. Юнги рассказывает, что даже не знает, когда у мамы день рождения, но в памяти отпечатывается одиннадцатое февраля, когда у маленького Юнги не осталось никого, кроме сломленного отца, совершенно не знающего, как воспитывать ребёнка. Юнги доверяет Чонгуку воспоминания и о постоянном страхе за отца, о первой работе в четырнадцать, когда после школы по дороге домой Юнги расклеивал листовки, чтобы купить учебники и не видеть постоянную, застывшую камнем в глазах отца усталость. Юнги ведает историю о первой сигарете, о рисовании на старых газетах и остатках листовок, потому что ребёнок-Юнги любил рисовать, но у него не было альбома, карандашей и не было денег на старшую школу. Юнги рассказывает о том, что отец как-то умудряется заработать на старшую школу. И Юнги рассказывает, как они оба плакали с отцом, когда Юнги в первый раз примерил форму. Юнги объясняет, что не может показать фотографии с выпускного, так как выпускного для Юнги просто не было. У Юнги была работа, долги и постоянная картина дрожащих из-за перенапряжения чересчур быстро постаревших ладоней отца. Юнги рассказывает, как работал три года без отпусков, не доедая, не отапливая квартиру зимой и отправляя хоть какие-то деньги отцу, носящего в кошельке лишь две фотографии – молодой матери Юнги с красивой завивкой и лучистыми глазами и фотографию самого Юнги в форме перед началом обучения в старшей школе. Юнги делится с Чонгуком своей мечтой стать иллюстратором, потому что у Юнги не было никаких детских книжек с красочными рисунками. Юнги делится с Чонгуком сокровенным желанием стать однажды настолько богатым, чтобы отправить каждому ребёнку в каждый уголок планеты яркую добрую книжку с собственными рисунками, говорящими, что у них всё получится. Юнги доверяет Чонгуку. Юнги знакомит его со своим отцом. За окном – августовская жара, а Юнги ужасается, насколько сильно его отец постарел. Юнги всегда было больно с каждым годом отмечать всё больше морщин на родном лице с вечной печатью усталости, но после продолжительной разлуки это ещё больше бросилось ему в глаза. Отец проводит их на крохотную кухню, в каждом углу которой таится одиночество. И Юнги замечает на столе фотографию матери в дешевой рамке и пытается не умереть на последующие слова отца: – Я говорю с ней, когда ем. Это помогает хотя бы на секунду забыть, что я уже одинокий старый вдовец. Чонгук незаметно сжимает чужую ладонь, а Юнги спешит помочь отцу сварить рис и поставить три тарелки на стол. Они проводят у отца Юнги почти неделю, спят на полу, еле помещаясь в крохотной комнате. И Юнги плачет ночами, потому что он не заслужил такого, его отец не заслужил такого, никто не заслуживает засыпать голодным, а просыпаться одиноким. И Юнги позволяет Чонгуку обнимать себя, потому что Чонгук – это та поддержка, которой у Юнги так долго не было и которой Юнги так долго не хватало. Отец, не скрываясь, рыдает, когда они втроём стоят у порога и у Чонгука в рюкзаке два билета на поезд до Сеула. Юнги обнимает своего единственного родственника, который вырастил его, который поднял его, который пожертвовал всем, чтобы Юнги пошёл в старшую школу, который не отапливал свою комнату, все деньги тратя на тетради и учебники. Юнги обнимает человека, который дал ему намного больше, чем Юнги когда-либо сможет отдать взамен. Отец говорит: – Береги себя. А Юнги боится, что они больше не увидятся.

***

Юнги оказывается прав. Он тогда спешит домой во вторник седьмого октября, у него куртка нараспашку, хорошее настроение и желание поскорее увидеть Чонгука. Юнги влетает в квартиру, не сдерживая улыбки и наступая на пятки, пытаясь снять кеды. И улыбка Юнги тает в тот момент, когда Чонгук выходит в коридор, держа трубку домашнего телефона. Чонгук со страхом смотрит на Юнги, с болью сжимает телефон и выдавливает из себя: «Твой отец умер». И в следующее мгновение Юнги видит себя в крепких объятиях Чонгука, старающегося облегчить боль и показать всю возможную поддержку, на которую Юнги может рассчитывать. Но у Юнги одновременно со слезами на глазах появляется мысль в голове о том, что у них нет денег на похороны. Дальше следует череда смазанных дней, постоянных поездок и возни с документами. У Юнги ломается голос на словах о том, что он должен вступить в наследство по причине смерти отца. У Юнги постоянные слёзы, ненависть к себе за то, что первой мыслью опять была мысль о деньгах. Юнги просто странно смотрит на контакт «Папа» в телефоне и не знает, должен ли он его уже удалить. Юнги не знает, что делать дальше, и, если честно, он даже не до конца понимает, что произошло. Просто Юнги всё время натыкается на полный сочувствия взгляд Чонгука, который пытается максимально огородить Юнги от всевозможных документов. И у Юнги где-то на задворках мелькает мысль о том, что Чонгук делает для него так много. Так много, а Юнги даже не заслуживает всего этого. Юнги не заслуживает тёплых ладоней, Юнги не заслуживает оплаченных счетов за кремацию и Юнги не заслуживает проведённых переговоров о сдаче в наём бывшей квартиры отца. Юнги не стоит всей этой любви и заботы, но Юнги просто лежит и смотрит в потолок и пытается понять, за что, почему и как дальше. Юнги ненавидит себя, и Юнги плачет, свернувшись в маленький комочек, такой одинокий и сломанный. И спустя, наверное, месяц, когда жизнь вернулась в прежнее русло; когда Юнги больше не пытается написать привычно вечером отцу, а просто отправляет Чонгуку сообщение с просьбой по пути домой купить риса, Юнги сидит за ноутбуком и читает убогую статью про Эль Греко, которого Юнги совершенно не любит. И Юнги кидает взгляд на свой телефон, старый, с царапинами на экране и выключенный. И Юнги током прошибает мысль о том, что он больше никогда не увидит отца. Что не будет больше домашних кимчи, горделивых сообщений об успешно закрытой сессии и постоянных просьб отца перестать высылать денег. Юнги больше никогда не напишет отцу, не услышит его голос и не увидит его. Юнги навсегда останется сиротой, одинокой, маленькой, брошенной сиротой. И Юнги пробивает, и Юнги начинает рыдать так, как никогда до. Юнги задыхается в своих всхлипах, Юнги ничего не видит из-за слёз. И Юнги больно где-то в груди, на его голову обрушилось осознание полного одиночества, и Юнги страшно, и Юнги одиноко. Юнги боится. Юнги никогда так не нуждался в Чонгуке рядом. И Юнги никогда не был так благодарен за то, что Чонгук решил не покупать рис из-за дурного предчувствия. Юнги позволяет Чонгуку позаботиться о себе, потому что Юнги просто-напросто не справится один.

***

Чонгук – лучшее в жизни Юнги. Юнги благодарен за поддержку, за воспоминания и за заботу. Юнги благодарен за восхитительный Новый год и за незабываемое Рождество. Юнги благодарен за всё то, что дал ему Чонгук – искренний, восхитительный, потрясающий, делающий прекрасные фотографии и подаривший такой нужный снимок Юнги с отцом, сделанный во время их летней поездки. Юнги благодарен, Юнги любит. Юнги старается дать взамен столько же. Юнги переплетает их пальцы, когда Чонгук разговаривает со своим отцом, ушедшим еще почти пятнадцать лет назад из семьи к любовнице. Юнги целует чужие щёки, когда плечи Чона дрожат, а в глазах застывает непередаваемая злость, потому что в то время, как мать Чонгука отказывает себе в мясе, его отец дарит своей второй жене машину. Юнги обнимает и тащит Чонгука в постель спать, шепча слова о том, что мать Чонгука – прекрасная женщина, а сам Чонгук – прекрасный сын. Юнги готовит завтраки в постель, Юнги заваривает ночью кофе, когда Чонгук редактирует фотографии. Юнги разминает чужие плечи, когда Чонгук опять весь день провёл где-то на грязных улицах в поисках того самого снимка. Юнги искренне вселяет уверенность в Чонгука, что он замечательный фотограф, что у него всё получится и что однажды они оба будут присутствовать на открытии выставки Великого и Прекрасного Чон Чонгука. Юнги всеми силами старается помочь, поддержать и позаботится, потому что Чонгук стоит этого. Чонгук стоит каждого недосыпа, каждой тяжёлой смены, каждой мозоли на пальце и каждого приступа боли в спине из-за постоянного таскания тяжестей. Чонгук заслуживает большего, заслуживает того, чего Юнги дать не может. Юнги действительно любит Чонгука. Сильнее, чем кого-либо.

***

Юнги не знает, когда всё повернуло не в то русло. У них обоих был тяжёлый период. Чонгук пытался устроиться фотографом в студию, постоянно стараясь улучшить своё портфолио, сделав ещё более удачные снимки. Юнги же разрывался между долгами за оплату обучения за последний курс, начинающийся с приходом весны. Им катастрофически не хватало денег, Юнги приходил разбитым после смен барменом, а Чонгук злым и раздражённым после проваленных собеседований. Они оба оказались заложниками обстоятельств. Они оказались заложниками бедности. Да, они и раньше ссорились. Особенно, на почве каких-то бытовых проблем. У них и раньше были стычки, недопонимания, но все они разрешались уже в следующее мгновение. Каждый старался пойти на уступки, потому что любовь между ними была слишком сильна, чтобы позволить разбросанным носкам разрушить всё. Но в этот раз всё совершенно по-другому. Между ними накапливалось напряжение, злость на весь мир, способная вылиться лишь в конфликты с самым близким человеком. Юнги замечал, что их отношения охладились, что они оба будто бы потерялись и устали. Но Юнги не обращал на всё это должного внимания, потому что вокруг него кипела жизнь, постоянно требующая баснословных сумм денег, которых Юнги не знал, где отыскать. Юнги не замечал, что их отношения катились вниз. И, наверное, Юнги даже не вспомнит, почему они тогда поссорились. Да и не захочет. Но Юнги навсегда запомнил брошенные сгоряча слова, разрушавшие абсолютно все, что они оба строили уже больше года. Юнги запомнил то, что подорвало его убеждённость, его доверие, его уверенность, что он сможет как раньше просыпаться с Чонгуком в одной кровати и чувствовать его любовь. Они были на кухне, на ужин – заварной дешёвый рамен, впереди – еще уйма не оплаченных счетов. И они спорили, они ругались и Юнги было больно повышать голос на того, кто дал ему столько много любви и заботы. Но Юнги не мог ничего с собой поделать, он не мог успокоить Чонгука и успокоится самому. Юнги оставалось лишь подливать масла в огонь, огрызаться и оскорблять того, кто был ближе всего к его сердцу. И в один момент Чонгук со всей возможной злостью выпаливает: – Знаешь, что? Мне предложили работу в Америке, но я отказался. Отказался из-за тебя, слышишь? Но мне дали подумать ещё пару недель, и каждый день я всё больше и больше склоняюсь к тому, что ты не стоишь отказа от такой возможности. Ты не стоишь того, чтобы я оставался без работы здесь, когда мне предлагают работу в чёртовых США! И в тот миг, когда до Юнги доходит смысл сказанных слов, он доходит и до Чонгука. Юнги замечает движение в чужих глазах и чужом теле. Юнги замечает чужое желание забрать сказанные слова и перечеркнуть всё то, что было выкрикнуто в момент нечеловеческой злости и обиды в первую очередь на целый мир, полный несправедливости, полный голода и бедности. Чонгук открывает было рот, но не издаёт ни звука, широко распахнутыми глазами смотря на Юнги, застывшего посередине маленькой кухни на двадцать первом этаже крохотной квартиры, что уже не кажется такой уютной, как когда-то. И Юнги понимает, что он не сможет просыпаться по утрам с осознанием того, что он – причина того, что Чонгук в Сеуле. Юнги не сможет жить, зная, что из-за него Чонгук лишился перспективного будущего, престижной работы, замечательной карьеры и радужной жизни в Америке. Юнги не сможет целовать Чонгука, как раньше, замечая на чужих губах привкус горечи и сожаления об упущенной возможности. Юнги не сможет смотреть в чужие глаза, которые могли любоваться высокими небоскрёбами, другим океаном и другим небом. Юнги не справится с чувством того, что он – чёртова обуза, потащившая на дно самое дорогое. Юнги тихо говорит «Давай расстанемся» и уходит из кухни.

***

Юнги отпускает самое дорогое, что у него когда-то было. Юнги самолично складывает футболки, говорит Чонгуку не забыть щётку и помогает забронировать место в самолёте у окошка. Юнги кладёт корейско-английский словарик Чонгуку в ручную кладь и несколько раз проверяет все документы. Юнги проверяет все ящики, беспокойно кусает ноготь, думая, что ещё забыл положить. Юнги старается игнорировать дыру в своей груди, Юнги старается не замечать боль в чужих глазах, полных сожаления о произнесённых когда-то словах, погребшими под собой всё то сильное и искреннее между ними, заметное в каждом жесте, взгляде и улыбке. Юнги старается не думать о том, как он будет жить дальше, как не сойдёт с ума от одиночества и как сможет вставать по утрам на учёбу, зная, что вечером его ждёт пустая квартира, пустые полки и лишь одно четырехминутное видео, каждую секунду которого Чонгук говорит: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя». – Я люблю тебя, – говорит Чонгук, стоя за порогом, держа в одной руке ручку от чемодана, в другой – сжимая лямку рюкзака и кофр. – Я тебя тоже, – надрывно шепчет Юнги, – Больше, чем кого-либо. Юнги добавляет «пока» разбитым голосом и с трудом закрывает дверь, не поднимая головы, потому что боится увидеть в глазах Чонгука стойкое желание остаться в Сеуле, в пустой и полной одиночества квартире на двадцать первом этаже. Желание остаться с Юнги. Юнги поворачивает ключ в замке.