Буду нервировать мир и строить мирок свой

Всё решилось гораздо проще, чем можно было предположить. Оказалось, достаточно одного намёка Ресторатору, что в судейство на ФБ неплохо бы пригласить кого-нибудь с другой площадки, дабы нивилировать обвинения в подсуживании или личных симпатиях, и он сам предложил вариант Гнойного для большего драматизма. А Галат был счастлив передать кому угодно давившую на него ответственность. После выхода пары трансляций с ФБ, где Слава с улыбкой Джоконды маячил за спиной Мирона, их перестали воспринимать как непримиримых врагов. После твита Окси "Гнойный оказался толковым судьёй - адекватным и объективным" всех вообще перестало волновать их взаимодействие.То есть, волновало, конечно, но уже не напрягало. После объявления о баттле с Сэймуром и появления на Версусе стало понятно, что Гнойный вернулся к баттловой карьере, и всё происходящее - части одной картины. Так прошел июнь. Потом Мирон уехал. *** Окси записывался у Порчи в Лондоне, и три недели они жили на два часовых пояса. Конечно, интернет никто не отменял. Оказалось, что разговоры по несколько часов кряду не сближают, а отсутствие общения по нескольку дней - не разделяет. Но. Понемногу забываются тактильные ощущения, потому что через экран не воспроизведёшь запах и упругость кожи, шероховатость пальцев, вкус и глубину поцелуев. И остается только вспоминать об этом - с утра до вечера задумчиво, а с вечера до утра - неспокойно, с яркими мечтами и влажными фантазиями. И в каждом сообщении в телеге, каждом приблудном твите прятать слабенький намёк на что-то... даже не намёк, а что-то совсем тонкое, как намёк на намёк. *** Напряженный фэйс Славика в идиотских очках - первое, что Мирон видит в аэропорту. Хотя нет, второе. Первое - это сигареты соседа. Пачка блеснула в свете диодных ламп, а сам мужик с безумной прытью, подкидывая зад и схватив сумку летит к выходу, расталкивая людей за стеклянным барьером. Задевает Славу. Да, он уже тут. Тянет вверх самодельный на редкость уёбищный плакатец "herr Fiodoroff, добро пожаловать!" Не хватало дописать - "на историческую родину". В фамилии - три намеренных ошибки. Слава-Слава... Про то, что он в аэропорту три часа торчал, Славик оговорится гораздо позже. А пока он приветствует Окси: - Бонжур. Ай шпрехен зи дойч тре маль. - Какие проблемы, ман. Андерстенд, поехали. Ржач. И Слава тянет Мирона куда-то под одну лестницу, потом под вторую, в обычный проём между банкоматами. Вокруг толпа. Июль, горящие путевки, гудящие кондиционеры, раскалённые стёкла и расплавленый воздух, густой, как карамель. И вы - две увязшие в нём мухи. Слава тянет за собой и при этом гонит что-то неебически тупое, на смеси киношного французского, школьного английского и порнушного немецкого. Духота нереальная, будет дождь. А Слава показушно облапывает Окси, стараясь замаскировать прикосновения под пародию на объятья. - Шнелля-шнелля, русиш швайне! Ма бель Оксимирон, авек плезир, гоу ту найт. Дойчланд убер аллес, рил ток, синк эбаут зис! Ебланит от души. Мирон бы подыграл, да у него джетлаг и со словами проблемы. Даже с русскими. *** Губами в плечо, языком под горло, ну что ты вертишься, я сам хочу расстегнуть. Ммм, кайф, а ещё так можешь? Охуительно. Кожа гудит, как раскаленное железо. Прислоняешься к чужой спине, а кажется, что позвоночник гудит у тебя. Очень хочется ткнуться носом куда-то в Мирона, и так лежать. Не шевелиться, только постанывать, когда потертую, пылающую кожу снова гладят. Вроде как успокаивают, но на деле-то снова возбуждают. И сопротивляться этому невозможно - можно только подставляться. Ощупывать пальцами еле ощутимую щетину на подбородке и бесогонить. - Ты сегодня брился? Опять мне все бёдра пораздираешь. - Гнусная клевета. Инсинуации. Пустые домыслы и... И Мирон в самом деле идёт бриться. Полный пиздец. А ещё предупреждает, чтобы ты не курил в комнате. На улице дождь, а одежду искать лень до паники. Хорошо, что они раздевать друг друга начали прямо с порога. И неизменная рубашка Мирона валяется на полу, как силуэт увеличенной в пару раз вороны. Можно оглянуться на дверь и поднять рубашку с пола. Не застегиваться, а так, замотаться. Она ну совсем не по размеру - Окси ведь пониже и помельче, что уж там. Но охуенно-то как. Потому что рубашка какая-то тонкая и гладкая, пахнет Мироном и приятно ощущается всё ещё чувствительной кожей. Кеды тоже можно не зашнуровывать, прямо так, через всю комнату к балкону. Сигаретная горечь мешается с ночной, влажный от грозы воздух заставляет пальцы подрагивать, а мурашки на коже размером с дождевые капли. И затяжка отзывается раздраженным эхом у правого виска, курить почти не хочется, просто следишь за белой полоской дыма. Ждёшь, когда за тобой выйдет Мирон. - Ты что, в никотиновую кому хочешь? Нет, ни разу. Тебя хочу, это точно. А ещё - территорию пометить, тебя пометить собой. Твои вещи тоже. *** Ты привык, что жизнь бьёт тебя под дых, но чаще - в спину. Что люди хайпят на тебе, и, добившись успеха, сворачивают в сторону. Что люди предают, люди уходят, люди умирают. И в момент даже самой большой удачи ты всё равно ждёшь хуйни, которая всё уравновесит. А что, если всё хорошо? До такой степени, что спокойствие висит в воздухе, как туман – густой и плотный, хоть пей. И ты приоткрываешь губы, прихватываешь ими то влажный воздух, то еще более влажного Славу, то тёплые капли, которые кажутся совсем прозрачными на знакомой коже. На вкус солоновато. Но потом точно так же ощущается и всё остальное: и последняя сигаретная затяжка, и глоток трижды успевшего остыть мятного чая. Страшно? Можно, конечно, всё прекратить на той стадии, когда ещё можно прекратить. Во избежание грядущих проблем, скандалов, разборок, драм, суицидов и кармических узлов. Но ты придвигаешься ближе, прижимаешься к спине, обхватываешь крепко руками - так, будто вы не на балконе дурачитесь, а где-нибудь над пропастью... и руки отпускать нельзя, внизу - бездна. И произносишь в шею одними губами: - Я скучал.