Буду нервировать мир и строить мирок свой

Они ругаются в один из обычных дней - Окси не устраивает какая-то совершенная хуйня типа носков Славы на стуле. Мирон пиздецки избалован (сам себя избаловал), у него мерзкий характер (это он тоже наверняка сам), но с ним Слава чувствует себя живым - то есть, он жив весь, целиком. Он жив, когда спит, и когда подыхает с голоду вечером, рассчитывая на совместный ужин, и когда мутит что-то в студии или просто навещает своих парней. Наверное, виноват язык Окси - абсолютно всё, что он делает языком. И своими не менее талантливыми руками. И Слава благодарно прогибается, разрешает, впускает в себя, а потом не спит всю ночь и смотрит на утонувшую в подушке голову, никак не догоняя, как можно быть вот таким... Пять с половиной месяцев совместной жизни - это много или мало? Слава временами чувствует себя тупым. Или тёлкой. Точно - тупой тёлкой. У Окси цели и задачи, у него планы, он читает финансовые отчеты, сметы, он может завести на два часа лекцию о перспективности своих артистов. И в данном случае "два часа" - это вовсе не оборот речи. Релизы, видосы, пиар, битло. Начинает казаться, что Мирон произносит эти слова, даже когда Слава насажен на его член... ну или когда у них наоборот. А Славе просто надо, чтоб Окси прекратил пропадать где-то ночами, перестал восторгаться ебаным Мэй Вэйвзом и пересказывать ему в подробностях все свои всратые имперские планы. Всё начинает подбешивать, когда они не едут вместе в запланированный отпуск, и Слава назло - реально назло - начинает говорить про Антихайп - ему нравятся последний альбом Еже. Очень. Он интересный и... перспективный что ли. А Мирон ржет, совершенно охуевше ржет, и в его смехе нет ни намека на стёб. То есть - ему действительно смешно. Смыслы снова отказываются подчиняться Славе Карелину. Пиздец. - Я, блядь, бросил своих парней ради тебя! - Какой подвиг, охуеть! Я бы своих никогда не бросил! Последнее, что делает Слава перед уходом - снимает все бабки с их "бытового" счета и покупает на них семьдесят две бутылки вискаря. *** Ваня нихуя не удивляется. Он даже не говорит "я так и знал". Он говорит: - Я скучал, бро. Мы все скучали. В коридоре привычно свалена целая куча кроссовок и ботинок с налипшей грязью - утром шёл дождь. Слава ни с хуя вспоминает полы в их с Мироном квартире и ему иррационально хочется врезать ногой по груде обуви. Впрочем, ладно. Раньше ему вообще в голову не приходило, что есть люди, которым сильно не похуй, в каких именно условиях они просыпаются, разговаривают, трахаются, радуются жизни. Зато Ваня улыбается. Им с парнями так и не удалось вернуться к прежнему уровню доверительно-весёлого угара после ухода Славы в "семейную" жизнь... Ночные посиделки в их исполнении давно не отличаются разнообразием. Слава смотрит на лучших из друзей и понимает, что заебался - даже улыбаться. За окном хорошо видно солнце, оно встает над металлическим гаражом-черепашкой и старой яблоней так же размеренно, как и над крышей их с Мироном дома, а вернее - просто Мирона. И свет бьёт по пёстрым обоям прокуренной кухни так же беспощадно, как по шелковистым стенам их сильно пахнущей сексом спальни. Солнцу-то похуй, в чем отражаться - в запотевших окнах холостяцкой берлоги или в мутных каплях, брызнувших на подлокотник кресла. Надёжного и прочного кресла. Можно сказать - двуспального. - Ваше высочество, что доложить, когда за вами император пожалуют? - Светло дибильно хрюкает, пытаясь замаскировать неприличный хохот под кашель. - Ваня, блядь, не вижу ничего смешного! - Это хуёво, бро... очень хуёво... *** Когда кончается первый ящик вискаря, в одну из одинаково бессмысленных ночей, ноги приводят Славу в Семнашку. Слабо отдавая себе отчёт о происходящем, он нагребает целую пачку каких-то дурацких глянцевых журналов с рекламой Рибока, разъезжающихся в руках, старательно складывает их в стопку, которая тут же снова разъезжается и падает на пол, а Слава поднимает и снова начинает складывать... Их можно только придавить чем-то - например вот этим - тяжёлым, гибким, упругим... да, нереально, охуительно упругим, знакомым наизусть телом Мирона - если хорошенько обхватить его за плечи и кинуть на стол со стопкой этих ебучих журналов. К полному ступору и восторженному визгу ошивающихся вокруг девах. Мирон выкрикивает что-то подбадривающее. Или осуждающее? Похуй, главное, что безопасное. Не показывающее этой офигевающей толпе истинную суть происходящего. Драться на глазах случайных людей - это совсем не то, что устраивать потасовку в спальне. Или в любом другом месте, её заменяющем. Самое непривычное - не чужие крики, чужие руки или чужие липкие взгляды, а одежда, которая мешает им обоим. Или помогает - маскирует происходящее в меру своих тряпичных возможностей. Потому что удар в бок или пощечина - всего лишь жалкая замена полноценно прикушенному языку, резкому объятью, рваному поцелую, торопливой, но такой отчаянно необходимой ласке... Потому что кожа до одури пахнет сейчас нагретой смазкой, а теплая кровь - восхитительно свежей спермой. Какая же это поебень - вот так избивать друг друга посреди этого рассадника идиотов, не имея ни малейшей возможности дотронуться до любимого лица так, как тебе нужно. Слава пропускает удар в печень. Густая боль откликается лишь через секунду - организм притормаживает. Примерно так же, как иногда тормозит он сам при виде голого Мирона. Потому что одежда - это чужое, лишнее, напоминающее о внешнем мире. И снять с себя шмотки - всё равно, что откинуть всю внешнюю жизнь. Виском о кулак - или кулаком о висок? Не суть важно - мир привычно рябит в глазах. Когда - в их реальности - губы сталкиваются с губами, никак нельзя предугадать, кто из них победит в этой схватке. Заломленное, заведенное за спину запястье - вот это уже совсем знакомо. Вот точно так же завернуть, а потом одним не то рывком, не то пинком отправить в кровать, и там уже раздевать, разделять и властвовать, вторгаться в подставленное, предлагаемое щедро и от души. - Слава, не надо! - высокий женский голос взрывается раздржающе почти над самым ухом... и так далеко. Слава с трудом поднимается с пола - прежде, чем окончательно встать, он на секунду застывает на коленях. Словно извиняясь. Теперь всё наладится, да? *** У Мирона столько событий каждый день… он часто сбивается со счета. А у Славы ничего не меняется - всё так же кривятся в полуулыбке губы, дёргается кадык и затуманиваются глаза. Окси знает, что Карелин давно (даже слишком давно) совсем не мальчик. Но когда Слава смотрит на него в упор честными сероватыми глазами, когда его губы приоткрываются в удивлении или предвкушении, когда он смущенно (да, сука, до сих пор смущенно!) тянется к его лицу неконтролируемым движением руки, кажется, что ему всё ещё семнадцать. Слава гладит его по щеке и бормочет какую-то блаженную хуету, и что-то про ванную, и что сейчас он закажет поесть... Мирон одним ловким движением сгружает Славу в кресло. Опять он в джинсах, которым сто лет, надо будет купить другие... Пол жёсткий, ворсистый ковер совершенно не облегчает ситуацию, но Мирон стоит на коленях и с каким-то двойным упоением - от адреналина и боли - невыносимым, обхватывает губами твердый солоноватый член. Не то чтоб он раньше этого не делал, просто... сегодня другое. Где-то там, наверху, Слава неистово мечется между криком и шёпотом, бормочет что-то очевидное, типа: «Миро… ты мой!», разве он не знает, что уже давно?!.. Пальцы Славы на затылке, он давит и направляет, и царапает кожу ногтями. Пытается задать ритм. Он всхлипывает, кричит - и в горло бьет горячим, и в общем уже ничего особенно не нужно, но Карелин - упрямый, сука, и он не успокоится, пока... *** Когда Слава, обессилев, лежит, уткнувшись губами в знакомый висок с бьющейся венкой, ему совсем не хочется что-то припоминать - вполне достаточно пресловутого "здесь и сейчас". - Ладно, - выдаёт он миролюбиво, - можно же иногда побыть ебланом, да, Миро? Тот кривит разбитые припухшие губы, наверное, в улыбке. Слава никак не может отвести взгляда от охуительно выпирающих тазовых косточек. От кожи Окси - почти белой, с вязью татух, теперь раскрашенной ещё и фиолетовыми островками синяков. Даже от такого Окси у Славы мутится в башке. Больше, чем от любого вискаря, любой наркоты. Он забывает, сколько ему лет, он хуёво помнит, кто он - только бы Мирон был тут... - Иногда можно,- соглашается Окси, - но лучше не злоупотреблять. - Он ведёт пальцами вниз по славному бедру и вдруг звонко припечатывает ладонь к голой коже. - У нас завтра самолет в Неаполь - как мне с таким ебалом прикажешь паспортный контроль проходить? - А почему не в Рим сразу? Не ссы, они императоров по профилю привыкли узнавать...