Где ты будешь, когда меня не станет?

      Драко сжимается в комочек по обыкновению часто; прижимает заиндевелые коленки к подбородку, прикрывает отяжелевшие слезами веки. У него слишком болит голова и он вовсе не хочет задумываться о тягучей боли внизу живота, хочет абстрагироваться и поэтому пялится на белый потолок. Он всю жизнь ненавидел этот цвет. Цвет пустоты. Цвет сломленных надежд. Цвет отчужденности. Цвет безнадёжности.       Пальцы все ещё помнят эту ломоту, с которой они впивались в плечи умирающего; глаза всё ещё видят ужасы во сне, они, эти самые ужасы, стали частью его кошмаров, где присыпанные землёй лежат они - ещё живые. Погребённые войной.       Драко пытается справиться. Честно. Старается вылезти из этой потуги, но не может. Каждый день он прижимается щекой к сколотому кафелю, ногтями скребёт пол и старается не думать, не думать, не думать. Забыться. В ушах животный вой - крик, вскрывающий скальп. Снаружи - война, и живые, присыпанные пеплом.       К нему каждый день заходит Грейнджер. Вся такая из себя нарядная. В белом платье. Она улыбается ему, много болтает о прочей ереси и вовсе не смеётся. Голос у неё задушенный. Наверное, не отошла ещё от войны. Не смогла.       Лицо у неё матовое, хоть и присыпанное штукатуркой. И глаза, некогда горящие алым заревом, позорно блестят.       "Она помнит", — думается Драко. Не может не помнить. Сама пыталась отодрать его от тела Гарри, сама упала на колени, сама голову опустила и тихонько завыла.       — Гарри любил их, — она протягивает ему шоколадные лягушки. Драко хочет улыбнуться, правда хочет и даже пытается, но улыбка трещит по швам, а алые нитки вылезают наружу. Неудачная работа кукловода.       — Рассказывай. Пожалуйста,— и девушка кивает. Начинает рассказывать всё, что помнила сама. А помнила она довольно скудно, наверное война сказалась.       — Я завтра принесу наш альбом. В нём есть Гарри, — девушка судорожно дышит, и обнимает Драко за шею. Целует посиневшие руки и просит держаться. А Драко правда обещает, клянется и гладит девушку по волосам, по плечам, по судорожно вздымающейся спине. Ему правда жаль.       Он еле сдерживается, чтобы не разбить руки в кровь. Те самые руки, которые были по локоть в его крови. Те самые руки, которые обнимали разлагающийся труп. Те самые руки, которые были присыпаны прахом сколотых костей.       Драко ждёт Грейнджер с нетерпением, прижимает руки к груди. Она должна прийти. Не может же иначе.       Когда на пороге его дома появляется Уизли, Драко пытается усмехнуться. Но вместо этого лишь кивает головой, отгоняя слёзы.       — Я пришёл не ради тебя, — шикает Рон и сжимает альбом. Тот самый альбом. Драко протягивает дрожащие руки и сипит:       — Пожалуйста, — но Рон прижимает альбом к себе, шипит:       — С моих рук смотреть будешь. Понял? — Драко кивает. Драко усаживается рядом с ним и смотрит на руки Рона. Они тоже все серые, тоже были присыпаны прахом сдавленных сердец.       Рон показывает ему фотографии, где маленький Гарри улыбается. Улыбается так живо, так красиво и по-настоящему наивно, что у Драко сердце дрожит где-то на уровне горла. И хочется заплакать, что он собственно и делает, уткнувшись носом в шинель Уизли. Рыжий ничего не говорит, лишь перемещается так, что голова Драко оказывается у него на коленях. Рон бережно перебирает пряди и слова льются у него рекой. Он говорит всё, что может. Изредка плачет, изредка воет. Но Драко лишь прижимается сильнее и умоляет:       — Не уходи.       Рон перебирает прядки волос, зачёсывает их на затылок.       — Мы с Гермионой зайдём. Ты будешь не против? — и Драко говорит, что не против. Слышит рядом горячечный шёпот и ему так радостно становится, что хоть один восстал из пороха. Хоть один.       Рон покидает его дом и позволяет себе зарыдать, опуская голову на скрещенные руки. Зарыдать так отчаянно, так злобно и невыносимо жутко, что ему пытаются помочь прохожие, но он не может успокоиться. Не может.       — Не буду я помогать этому хорьку! — рычит Рон и бьёт кулаком по столу. Гермиона протяжно вскрикивает и закрывает лицо ладонями. Рон слышит её сипение, чувствует дрожь и хочет успокоить, но она отнимает ладони от лица, и он отшатывается. У неё лицо всё синее, словно она разлагается внутри. Глаза сухи, горят потухшим огнём. Лучше бы она плакала, — думается ему, — но она сидит и смотрит. Всего лишь.       — Он страдает, Рон. Ему больно. Очень больно, — когда он хочет возразить, она передёргивает плечом, — Я была с ним. Я видела его. Он сам на себя не похож, весь белый, как мел. Мне даже показалось, что он труп, восставший из земли. И глаза у него, Рон, не такие, как у тебя или у меня, они прикрыты. Прикрыты медной монетой, словно он больше не сможет смотреть на мир, как раньше. Словно ослеп он. Я знаю, что ты его ненавидишь, но... Прости, если сможешь.       Рон мотает головой. Хватает Гермиону за руку и притягивает к себе, чтобы заглянуть в глаза. А они у неё сухи и блестят, как сопки весной.       — Хорошо, Гермиона. Хорошо,— и она скупо улыбается и целует его в щёку, укладывает голову ему на плечо, как тогда, когда он имел возможность упасть с метлы, и она так разнервничалась, что покраснела свекольной рябью.       — Я люблю тебя, — говорит она и прикрывает глаза. Сдаётся ему. Своему рыжику. Своему Уизли.       — И я тебя, — и он целует её в уголок рта. Прижимает к себе сильнее, явственнее, чтобы она знала, что не врёт. Она и знает.       И они приходят каждый день. Сидят с Драко рядом, играют в шахматы и смеются ломко-трезво, соприкасаются плечами, как живые тогда. Присыпанные пеплом.