Aвстралийское солнце пахнет персиками

      Тело ныло так, будто по нему проехались катком и переломали кости в нескольких местах как минимум. Но музыка и громкие басы продолжали разрывать тишину зала для практики снова, и снова, и снова. Весь день. Каждый день.       Хенджин, оперевшись спиной о холодную поверхность зеркала, сидел на глянцевом паркете и рассматривал, влажный от пота и покрытый рябью багровых пятен, пластырь на щиколотке, гадая, сколько тот еще продержится. Хотелось повеситься на проводе от наушников и чаджамен, второе все-таки больше. – Эй, парни, смотрите кого привел, – Бан Чан, вечно неунывающий лидер, практически за руку вывел из-за своей спины золотоволосого парнишку. – Это Феликс Ли. – Зздра…здравствуйте, – низким хриплым голосом, который никак не вязался с внешностью, пролепетал он. Это была точка невозврата, но Хван об этом еще не знал.

***

      Феликс – маленький австралийский ребенок, который скучает по маме и тянет свои уже недетские ручки к любому теплому существу. К любому, но не к Хван Хенджину. Ли никогда не подходил к нему ближе чем на полтора метра. Они ни разу не смотрели друг другу в глаза дольше трех секунд. Феликс чуть менее, чем никогда не произносил его имя. Нет, Хенджин не высчитывал каждый сантиметр, каждую секунду и каждое слово, ему просто обидно.

***

      Хван расшиб колено, выполняя очередную сложную связку в танце, а Феликс лишь молча протянул ему синенький тюбик, глазами прося разрешения. Когда он размазывал прозрачную массу по покрасневшей коже, брюнет почти умер от ощущения резкого контраста холодной мази от ушибов с теплыми пальцами Феликса, от нежных, почти невесомых прикосновений, от взгляда кофейных глаз с искринками цвета меда.

***

      Чан устроил «вечер сближения» и заставил всех делать всякие смущающие вещи. – Хенджин-а, а теперь ты и Феликс, – лидер сделал театральную паузу и развернул бумажку, которую вытянул из десятка таких же белых комочков, лежавших в коробке из-под печенья. – держитесь за руки и смотрите друг на друга тридцать секунд.       У Феликса чертово море веснушек, по которым впору составлять карту звездного неба. Хенджин почти разглядел Кассиопею и готов поклясться, что под скулой у Ли Гончие псы, а по носу проходит Млечный путь. Его горячие ладони нервно сжимают руки Хвана, а щеки с каждой секундой всё сильнее напоминают малиновое варенье, от чего звезды-веснушки горят еще ярче. Он рискнул ослепнуть, но пересчитал бы их все. Хенджин мечтает, чтобы это закончилось, потому что жарко, невыносимо неловко и хорошо(?). Время истекло, но почему-то легче не стало.

***

      Когда Феликс танцует, то соблазняет лучше любого демона, и Хенджин заключил бы с ним сделку. Он готов вырвать себе глаза, чтобы не видеть, как свободная футболка задирается, обнажая светлую полоску кожи, и ткань темнеет от капель пота, стекающим по вискам, шее и ниже. Он делает музыку в наушниках на максимум, чтобы оглохнуть наконец и не слышать тяжелое хриплое дыхание, когда Феликс без сил падает на пол. Хенджин хочет убить себя или Ли, или всех остальных (чтоб не пялились), он еще не решил.

***

      Парень думает, что нужно записать голос Феликса в список самых приятных звуков на Земле, прямо между пунктами «стук дождя по крыше» и «шум леса». Потому, что, когда золотоволосый мурлычет песни Day6-сонбэ своим глубоким голосом и английским акцентом в мире умирает один Хван Хенджин.

***

– Возьми, пожалуйста, – блондин протягивает одноразовую тарелку с клубникой. Он перемазал рот в спелой ягоде, и Хенджин на секунду подумал, что хочет попробовать его губы на вкус. – У тебя тут…– он протянул руку и провел большим пальцем по уголку феликсовых губ – это было одновременно самым ужасным и прекрасным из того, что он делал. – Если скупить весь корм «Феликс», дадут в подарок Феликса Ли? – лидер, который появился так не вовремя, повис на плечах парня. «Начать откладывать деньги на еду для кошек» – делает пометку в воображаемом блокноте Хван.

***

      Какие тут танцы, когда австралийское солнце пахнет персиками. Брюнет путается в ногах и сбивается в счете, потому что Феликс слишком близко, и сладкий аромат забивается в ноздри, мешая дышать. Кажется, Хенджин станет первым человеком, который утонул в запахе. Он не против.

***

      Музыка ломает ночную пустоту тишины, Феликс сидит в углу зала, упираясь локтями в колени, сжимает волосы на голове. Горячие слезы заливают звезды на его щеках и капают на лаковый паркет. У Хвана щемит сердце, потому что его солнце затянулось тучами и плачет. Он не успевает осознать, как уже прижимает дрожащее тельце к себе. – Тише, малыш, – пытаясь говорить как можно мягче, гладит по спутанным волосам, – Что случилось?       Ли говорит неразборчиво, давится воздухом, переходит с корейского на английский и обратно, ошибаясь в падежах. Хенджин вытирает мокрые дорожки, проводя ладонями по лицу золотоволосого, и шепчет какие-то совершенно клишированные (как ему казалось) слова утешения. Он вздрагивает, когда соленые губы накрывают его, неуверенно касаясь. Пугаясь своего поступка, парень пытается отстраниться, но Хван не дает, притягивая ближе за затылок, углубляет поцелуй. Аккуратно, будто боясь спугнуть, сминает нижнюю губу и толкается в рот, переплетая языки. У Хенджина в ушах белый шум, потому что Феликс пьянит; его губы нежные, податливые и на вкус как соленая карамель. Он отвечает, неумело и слишком мокро, но как может. Они нехотя разрывают поцелуй, когда кислорода становится катастрофически мало. Ли, неровно дыша, утыкается носом куда-то в шею брюнета и прижимается сильнее к груди, где сердце под рубашкой бьется о ребра.