Promise

Томас резко проснулся и открыл глаза, чувствуя дикую боль во всём теле. Вокруг него была кромешная темнота, заставляющая мгновенно насторожиться. Что-то явно было не так, потому что в его хижине в Тихой Гавани всегда было довольно светло, даже ночью. Кровать тоже была какая-то… не такая. И ко всему прочему, его интуиция тоже била тревогу, внутри всё сжималось от какого-то непонятного чувства опасности. Было стойкое чувство, что он не в своей хижине и, возможно, даже не в Тихой Гавани. Глубоко вдохнув, чтобы немного успокоиться, Томас поднялся с кровати и попытался на ощупь найти что-нибудь, что помогло бы ему определить своё местонахождение или хотя бы какой-нибудь источник света. Помещение оказалось чертовски маленьким, вмещающим в себя, кажется, лишь кровать и стол, на котором и обнаружилась газовая горелка. Зажечь её удалось лишь с третьего раза, и, как только свет озарил комнатку, Томас огляделся. Совершенно ничем не примечательная комната, без окон, с металлической дверью и окошком в ней. Здесь действительно были только кровать, стол, стул и… унитаз с умывальником. То, где он находился, было слишком похоже на тюремную камеру. — Да что за чёрт… — произнёс он в растерянности. И тут же замер, не веря своим ушам. Сердце на миг замерло и тут же забилось с утроенной силой. Это, чёрт возьми, был совершенно не его голос. Более того, этот голос принадлежал человеку, которого уже как год не было в живых. Томас рвано выдохнул, зажмурился и попытался взять себя в руки. Какая бы чертовщина тут ни происходила, он с этим разберётся. Ещё раз вдохнув, уже чуточку спокойней, Томас снова открыл глаза. Чем дольше он осматривал себя, тем больше ему начинало казаться, что он всё ещё спит. Тело тоже было не его, более того, оно было настолько худым, что даже в бреду его невозможно было спутать с его собственным. Томас с осторожностью ощупал своё новое тело, боясь, что оно просто рассыпется от любого прикосновения, и даже рискнул ущипнуть себя пару раз, на случай, если это всё же окажется сном. — Не сон, — пробормотал он себе под нос, поморщившись от боли. Это было странно. Чувствовать себя… не в себе. После всего, что с ним произошло за последние пару лет, всего того, что происходило и происходит в мире… Он не был сильно потрясён или напуган и этой ситуацией. Но всё-таки это было другое. Отличное от всего, что Томас видел раньше.

***

Томас лежал на кровати, обхватив себя за плечи, и пытался не поддаваться панике. Прошло уже достаточно времени, а к нему в камеру так никто и не пришёл и на его крики не ответил. Поэтому до сих пор оставалось неясным, почему он тут и где это «тут». Вопросов вообще было слишком много: значила ли эта ситуация, что Ньют смог выжить, если да, то почему он не искал Томаса, почему очутился здесь, что с ним тут делали и почему он не сбежал. И теперь оставалось надеяться, что если он очутился каким-то немыслимым образом в теле Ньюта, то тот теперь был в его теле, и, зная, где его удерживали, придёт за ним. Это было одновременно и ужасающее и потрясающее чувство. Понимать, что дорогой тебе человек жив, и даже относительно здоров, слышать его голос, да чёрт возьми, практически быть им… но не иметь возможности просто обнять… или сказать, что скучал… Устав лежать на одном боку и пялиться в так и остающуюся закрытой дверь, Томас отвернулся к стенке. От каменной кладки веяло прохладой, и, в надежде охладить свою голову, Томас прижался к ней лбом. Пролежав так, с закрытыми глазами, несколько долгих минут, он отодвинулся и уставился в стену. Тут же замирая, потому что взгляд выхватил на совершенно голой, ничем не примечательной стене… буквы? Это точно были буквы, выглядывающие из-под подушки. Возможно, это была зацепка, и Томас обрадованно вскочил с кровати, отбрасывая подушку. Имя. Его имя. «Томми» — гласила надпись на стене. Томас завороженно уставился на корявые буквы. Чем бы их ни писали, делали это явно очень долго и кропотливо. Буквы были выбиты хоть и неровно, но старательно. По телу вдруг прошла дрожь, когда его воображение нарисовало картинку того, как Ньют лежал здесь, смотрел на неровные буквы его имени, а потом поднимал руку и, закрыв глаза, касался их пальцами. Томас и сам вспоминал о Ньюте почти каждый день. Даже спустя год он так и не смог простить себя за то, что не сумел спасти его. Потерял свой единственный лучик солнца в этом аду. Корил себя за то, что наслаждается теперь практически беззаботной жизнью в гавани, а тот, кто больше всего заслуживал счастья и мирного неба над головой, этого никогда не увидит. «Но Ньют наверняка жив», — подсказало ему подсознание, и Томас вновь почувствовал в груди разливающееся тепло. Да, Ньют жив, он найдёт его, они вместе вернутся в Тихую Гавань, разберутся с этим сумасшествием с обменом телами, или чем бы ещё это ни было, и Томас сделает всё, чтобы заслужить прощение за то, что бросил его, не искал, думая, что Ньют мёртв, и они оба наконец будут счастливы. Томас сделает всё для этого. Пока он продолжал смотреть на стену, внутри начало разгораться любопытство. Он бы никогда не стал рыться в чужих вещах, но здесь было совершенно нечем заняться, а сидеть и ждать у моря погоды, полагаясь непонятно на что, Томас никогда не умел. Успокаивая себя тем, что ищет что-нибудь, что сможет помочь ему выбраться или хотя бы прояснить всю эту ситуацию, он сел за стол и открыл первый ящик. Который оказался совершенно пустым, как и два последующих. А в нижнем он нашёл… карандаш. Очень маленький, сильно обгрызенный карандаш. Что ж, оставалось найти то, что им так упорно писали. Подстёгиваемый азартом и любопытством, он принялся рыскать по комнате. Блокнот нашёлся под матрасом. С замирающим сердцем, Томас взял его в руки и опустился на пол рядом с кроватью. Открывать его отчего-то было страшно. Томас вдруг с ясностью осознал, что влезает во что-то слишком личное. Слишком личное для Ньюта, для его лучшего друга. И он не может так с ним поступить. Прошёл час, может два. Время перестало существовать для Томаса, который до сих пор продолжал сидеть на полу, сжимая в руках потрёпанный блокнот и поглаживая пальцем его шероховатую поверхность. Его уже начинало клонить в сон, когда где-то снаружи раздался оглушительный звон. От неожиданности он подскочил на месте, роняя на пол блокнот, который при падении открылся где-то на середине. Опустив на него взгляд, Томас ощутил, как потеют ладони, а сердце падает в пятки. С открытой страницы на него смотрел он сам, собственной персоной. Это был рисунок, очень красивый и реалистичный рисунок. Томас и не подозревал, что Ньют умеет рисовать. Нет, не так — что Ньют не просто умеет рисовать, а ещё и настолько потрясающе. Томас медленно поднял с пола блокнот и пролистал его. На каждой странице был он. Улыбающийся. Взволнованный. Сердитый. Расстроенный. Задумчивый… …Спящий… Томас смотрел на рисунки и не мог поверить своим глазам. Он не был уверен, но… По всему выходило, что рисовал их Ньют ещё со времён Глейда. Какие-то рисунки были полностью закончены, какие-то так и остались в виде набросков. Но на каждом, абсолютно на каждом был он. В голове билась лишь одна мысль — как он мог не заметить этого? Хотя, что уж, временами ему казалось, что он вообще никогда не видел дальше своего носа. Был занят своей миссией, забыв о друзьях. Не мудрено, что он не заметил этого, ведь он даже умудрился упустить момент заражения Ньюта. Идиот, какой идиот. Если б он не был таким идиотом, всё могло бы сложиться по-другому. Томас гонял в голове болезненные мысли, продолжая листать блокнот. Дойдя почти до конца, он обнаружил какой-то текст. И судя по началу — «Дорогой Томми» — это было… то письмо, которое Ньют ему передал? Хотя… зачем было писать два экземпляра? Но не успел Томас даже додумать эту мысль до конца, как понял, что уже читает это письмо. «Дорогой Томми. Это, похоже, моё первое письмо, хотя, естественно, я не помню писал ли я их когда-либо до Лабиринта. Но даже если оно не первое, скорее всего оно будет последним. Главное, знай: я не боюсь смерти. Страшно другое — забывать. Я теряю себя из-за вируса, и это меня пугает. Именно поэтому я каждый вечер вслух повторяю имена: Алби, Уинстон, Чак… Я повторяю их и повторяю, как молитву, и я снова всё вспоминаю. Мелочи… Например, как изумительно солнце освещало Глейд в момент перед тем, как окончательно скрывалось за стенами. Вспоминается вкус рагу Фрайпана — я и не думал, что буду так по нему скучать. И я вспоминаю тебя… Как ты первый раз появился в лифте — просто напуганный новичок, который даже имени своего не помнил. Но в тот момент, когда ты побежал в Лабиринт, я понял, что пойду за тобой куда угодно. И я пошёл, как и все мы. И я прошёл бы через всё это снова и не стал бы ничего менять. Хотя нет, вру… Кое-что я всё же хотел бы изменить. Я… хотел бы рассказать тебе о своих чувствах, Томми. Я знаю, что это вряд ли что-то изменило бы между нами. Ты слишком добрый и порядочный, чтобы отвернуться от меня, узнав правду, и ты слишком… даже писать это, оказывается… больно… ты слишком… зациклен на этой проклятой девчонке. Я вижу, как ты смотришь на неё, вижу, как тебя тянет к ней. Она мне не нравится, Томми, она предала тебя, она не заслуживает тебя! Но… ТЫ заслуживаешь счастья, как никто другой, Томми. И если твоё счастье рядом с Терезой, что ж… Надеюсь, у вас всё сложится. Я отвлёкся, прости, я говорил о… чувствах. Знаешь, Томми, чувствуя свой близкий конец, я жалею лишь об одном. О том, что так и не решился сказать тебе — я люблю тебя. Люблю слишком отчаянно, просто до дрожи… Прости меня, что ухожу так рано, друг, но не вини себя, прошу. И не забывай меня, пожалуйста. Я так хочу быть живым хотя бы в твоих мыслях, увидеть новый лучший мир твоими глазами. Я знаю, что ты сможешь обрести этот мир. Будущее теперь зависит от тебя, Томми. И я знаю, что ты найдёшь верное решение, как всегда. Пожалуйста, береги ребят и береги себя. Как я уже говорил, ты достоин счастья. Спасибо, что был мне другом. Спасибо, что дал мне шанс узнать, что такое любовь. Прощай… Ньют». Дочитав письмо, которое, по всей видимости, являлось первым вариантом его собственного, выученного наизусть, Томас заметил на страницах влажные пятна. И только тогда осознал, что плачет. — Ньют, — прошептал Томас в пустоту комнаты, вытирая рукавом дорожки от слёз. БАХ! Томас подпрыгнул от звука оглушительного взрыва. Снаружи кто-то закричал, и спустя пару секунд послышался звук автоматной очереди. За металлической дверью мгновенно началось какое-то движение. Были слышны громкие голоса, топот и выстрелы. Прислушавшись, Томас смог разобрать в гомоне десятков голосов, что кто-то пытается прорваться на «базу». И почему-то Том был практически уверен, что эти «кто-то» — его друзья. И не успела эта мысль ещё даже до конца сформироваться, как по двери чем-то с силой ударили. Хватило всего парочки таких ударов, и дверь отлетела в сторону, явив взгляду Томаса… его самого. И хоть он и ожидал этого, уже признав теорию с обменом тел наиболее вероятной, и более того, он надеялся увидеть своё тело, потому что это непременно означало бы, что это Ньют, но это всё равно не могло не шокировать. Поэтому, в следующий момент они просто застыли, в полнейшем шоке уставившись друг на друга. И стояли они так ровно до тех пор, пока «Ньют» не перевёл взгляд с глаз «Томаса» на его руки. Руки, в которых тот до сих пор сжимал блокнот с письмом. — Ньют, я… Договорить Томасу не дал ещё один послышавшийся взрыв и где-то совсем рядом кричащий им что-то голос Минхо. Ньют первый пришёл в движение, одним рывком преодолевая разделяющее их расстояние и выхватывая из онемевших пальцев Томаса свой блокнот. Томас, желающий как-то оправдаться, тоже отмер и схватил уже развернувшегося обратно к выходу Ньюта за руку. Но стоило ему его коснуться, как по всему телу прошёл разряд, нашедший выход в точке их соприкосновения, и в ту же секунду с силой отбросивший их в разные стороны друг от друга. Томас ощутил, что хорошо приложился головой об каменную стену, и последним, что он увидел, перед тем как отключиться, были его друзья, бегущие в их сторону по узкому коридору.

***

Когда Томас открыл глаза, приходя в чувство и осматриваясь, оказалось, что все они уже были на берге и, по всей видимости, летели домой — в Тихую Гавань. Он с трудом пошевелил руками и попытался встать. К нему тут же подоспела вся «спасательная команда», наперебой вопрошая его о самочувствии. — Где Ньют? — перебил он их хриплым шёпотом. Все разом замолкли, удивлённо смотря на него, будто впервые увидели. Всё внутри похолодело от нехорошего предчувствия, вызванного их реакцией. — Он жив? — Томас? — спросила Бренда, делая шаг вперёд. И только после её вопроса перед ним пролетели воспоминания обо всём случившемся за последние сутки, и он поднял свои руки к глазам. И это определённо были его руки. «Кажется, мы вернулись в свои тела», — подумал Томас, снова вглядываясь в лица друзей. — Ага, я, — ответил он Бренде, — кажется, всё вернулось на свои места. Так где Ньют? Что с ним? — продолжил он, с замиранием сердца ожидая ответа. — Насколько мы можем судить, он в порядке. Но всё ещё не пришёл в себя. Сильно ударился головой, но думаю, что скоро очнётся, — ответил на вопрос подошедший к ним Хорхе. — Ты можешь проведать его, пойдём, я провожу. Ньют был бледен, намного бледнее, чем он помнил. Его голова была перебинтована, и в целом выглядел он очень паршиво. Желудок Томаса скрутило, а в горле встал ком. Стараясь сдержать подступающие слёзы, он присел на край койки и взял его за руку. Она была жутко холодной, но сжав посильнее запястье, Томас почувствовал слабый пульс и успокоился. «Главное, что все живы», — думал он, продолжая сжимать руку Ньюта на протяжении всей дороги до дома.

***

Они вернулись в Тихую Гавань неделю назад, а пришедший в себя Ньют всё так же продолжал бегать от него. Первое время он ещё пытался его отловить, но быстро понял, что это гиблое дело. Ньют не хотел его видеть, не хотел с ним говорить, и Томас действительно его понимал. Вряд ли найдётся человек, который с распростёртыми объятиями примет того, кто залез не только в его тело, но и в его душу. От Минхо он узнал, где держали Ньюта, от Бренды — как тот выжил. Фрайпан каждый вечер рассказывал ему о том, как прошёл его день, и о том, что ему просто нужно дать время. О том, что Ньют сам к нему придёт, когда будет готов, и о том, что Томасу просто нужно набраться терпения. Вот и сегодня, он сидел на берегу, всматриваясь в далёкий тёмный горизонт и безоблачное звёздное небо. Фрайпан с его ежедневным отчётом давно ушёл, все остальные обитатели гавани разошлись по домам, а Томас всё продолжал сидеть в гнетущей тишине одиночества. Вдруг откуда-то сбоку послышался скрип песка под ногами и следом за ним тихое: — Привет, Томми… — Ньют! — Томас подскочил на ноги, неверяще смотря в такие родные печальные глаза. — Поговорим? — так же тихо произнёс Ньют, опуская вниз глаза и нервно теребя край своей рубашки. — Конечно, садись, — Томас попытался ему улыбнуться, но тот, так и не подняв взгляд, тяжело опустился на песок. Томас присел рядом. Он молчал, давая Ньюту время на то, чтобы собраться с мыслями и заговорить первому. Но тот продолжал молчать, и Том решил попробовать заговорить сам. — Ньют, прости меня. Я не должен был… — Это ты прости меня, Томми, — перебил его Ньют. — Если б я не… — он сглотнул, и, взглянув на него, Томас увидел в свете луны, как покраснели его уши и скулы. Ньют продолжал отводить взгляд, говоря в пространство перед собой: — Прости, что испытываю к тебе запретные чувства. Томас хотел что-то сказать, но, открыв рот, почувствовал на своих губах пальцы Ньюта. Тот наконец повернулся к нему и, посмотрев в глаза, с нажимом продолжил: — Не перебивай меня, пожалуйста. Я должен сказать это, — и, дождавшись кивка в знак согласия, снова заговорил, опять смотря куда-то вниз: — Я знаю тебя, Томми. Я знаю, что даже узнав обо мне… такое… ты вряд ли отвернёшься от меня и всё равно останешься мне другом. Но… я так больше не смогу. Быть с тобой рядом, смотреть на тебя, разговаривать, касаться и понимать, что ты всё знаешь, знать, что несмотря на твоё ко мне отношение, у меня никогда не будет даже шанса на взаимность. Смотреть на то, как ты сидишь возле камня и с тоской в глазах гладишь имя Терезы. Понимать, что выжил только затем, чтобы понять, что проиграл тому, кого больше нет. Прости меня, Томми, — голос Ньюта начал дрожать, становясь всё тише, а рука на его губах прижалась сильнее, начиная слегка подрагивать, — прости за мою глупую любовь, за ненавистную ревность, за мою… — Не в силах больше видеть такого разбитого Ньюта, Томас резко сбросил с себя его руку и, поддавшись порыву, схватил его за шею и, притянув поближе к себе, прижался своими губами к его. Это мало походило на настоящий поцелуй, потому что они оба поражённо замерли, боясь пошевелиться, и боясь одновременно и разорвать этот недопоцелуй, и углубить его, окунаясь в нечто большее. Ньют первым пришёл в себя и оттолкнул Томаса, загнанно дыша и с болью в глазах смотря на него. — Что это было, Томас? — зло выплюнул Ньют. — Не думал, что ты опустишься до издевательств. — Томас? А куда делся Томми? — тепло улыбнулся он. В голове впервые за долгое время было светло, всё вдруг стало вставать на свои места, и будущее перестало казаться чередой боли и грусти. — Умер под завалами рухнувшей дружбы. Что. Это. Было? — голос Ньюта вновь задрожал, а на глазах навернулись злые слёзы. Ему хотелось бежать. Бежать от этих чистых омутов глаз, от этой улыбки, которая болью отдавалась в сердце. Только усилием воли Ньют заставил себя остаться на месте, вместо того, чтобы сбежать отсюда без оглядки. Он должен был получить ответ. — Обещание, — мягко произнёс Томас и придвинулся ближе, — того, что я сделаю всё, чтобы ты был счастлив, Ньют. Заверение, — он снова обхватил его за шею и коснулся его лба своим, — в том, что я тоже люблю тебя. Прости, что пока не совсем той любовью. Но уверяю тебя, что дороже тебя у меня никого нет, и я хочу быть с тобой. Просто дай мне время, Ньют, пожалуйста… Не убегай от меня. И прошу тебя, дай мне шанс сделать тебя счастливым. Ньют молчал, но не пытался от него сбежать. Но спустя пару долгих минут, Томас выдохнул и, опустив руку, попытался отстраниться. Чтобы в ту же секунду быть судорожно схваченным за руку подрагивающими пальцами. Ньют, не поднимая головы и не открывая глаз, сделал глубокий вдох и кивнул. На лице Тома тут же расцвела счастливая улыбка, и он, подавшись вперёд, с силой сжал Ньюта в объятиях. — Спасибо. Я не подведу тебя. Ньют ещё раз кивнул, на этот раз более уверенно, и обнял его в ответ. «Всё непременно будет хорошо», — думали два подростка, сидящие на пляже и сжимающие друг друга в неуклюжих объятиях.