Колченогий стул

      У моего счастья запах хлеба и горькой апельсиновой корки. У моей беды терпкий железный привкус. Труппа вокруг бегает, суетится, а мне легко и пусто внутри. Я просто держу руки и боюсь отпустить их.       - Мирон, - тихий шелест, с бледнеющих губ.       - Все хорошо, - я спокоен, только сердце бьется пойманной птицей. Мое горе, прикрыло глаза, слабой рукой накрыло мою. Я шумно вздохнул, пальцы дрогнули, слишком мокро под ними.       Рядом опустилась на колени Марта. Бледная, но решительная.       - Отойди! Все будет хорошо, Мирон.       Она не врала, только крепче завязала пестрый цыганский платок на седых волосах.       Я не мог отпустить рук. Но кто-то дернул, заставил подняться на ноги. Почти силой отвел от лежащего на манеже тела.       - Мирон, - голос пробивается, словно через толщу воды.       Я марионеткой следую за чужими руками, уводящими меня от Ростислава. Надо остаться, но меня крепче сжимают в недо-объятьях. Я будто в мутном тумане, которое влечет тупое оцепенение.       В себя прихожу от резкой боли. Руки обжигает.       - Сильно он тебя когтями, - вздыхает Максим, наш цирковой жонглер.       Я заторможено киваю. Не понимаю, что он мне говорит. Это меня сильно? Перед глазами кадры оборванной кинопленки. Вот репетиция, манеж поделен на зоны. Мы вывели Рика, он сегодня ленится. Не хочет работать - рычит. Нервно бьет полосатым хвостом. Ростик делает с ним первую связку. Ставит на тумбу. И тут слишком громкий рык, лапа с когтями ударила прямо в грудь. Оскаленная пасть тигра слишком близка к шее. Я бежал, с ужасом понимая – не успею. Но…       Дальше обрывки, только алая кровь и лежащее тело на манеже. Я не помню, как загнал тигра в клетку. Не помню, как сбежалась на крики труппа. Я помню только мутнеющий взгляд карих глаз, и кровь, льющуюся из раны на шее.       - Выпей, - мне руки всучили стакан. Глотаю, не чувствуя вкуса. На ладонях чужая кровь… Меня мутит от ужаса и навалившейся апатии. Перед глазами плывет. Дышать тяжело…       В себя пришел в темноте. Резко сел на постели. Спросонок место показалось не знакомым, но понял, что это наш вагончик, просто кровать не та. Мы на ней не спим, так для вида держим. Сел, душа свинцовым шаром давит на легкие. Опять трудно дышать. Как там Ростик?       Встал, прихрамывая, пошел вперед, может он на второй постели? Наощупь нашел коробок спичек. Чиркнул и зажёг свечи.       Ростислав лежал на кровати, бледный, укрытый до середины груди. Шею, плечи и торс пересекали бинты. Грудь ровно вздымалась. Обессиленно опустился на край нашей постели. Облегчение затопило до головокружения.       Мои руки, туго забинтованные, тряслись. Сжал их в кулаки, не обращая внимания на боль. Вдохнул, стараясь протолкнуть горький ком дальше в глотку.       Осторожно потянулся к любимому лицу. Притронулся к щеке. Теплая, чуть колючая от щетины. Живой.       Ростик открыл глаза резко, я вздрогнул. Замер, но руку от щеки не отнял. Только погладил чуть ощутимее.       - Спи, родной, все хорошо, - губы еле разжались, но от звуков моего голоса, Ростик слабо улыбнулся и прикрыл глаза.       Медленно он продвинулся ближе к стене. В его глазах усталость и боль.       - Мир, - тихий голос, - ложись…       Хрипло. Я повиновался, задул свечи и лег рядом, наощупь находя чужую ладонь и переплетая пальцы. Мне так спокойнее.       Жив, остальное не важно. Слушая его дыхание, прикрыл глаза, сон пропал. От отголоска паники разболелась голова и ныли ноги. Придвинулся чуть ближе, вдыхая родной запах с примесью метала и горькой полыни.       - Все хорошо, - звучит мягко. Его пальцы слабо шевельнусь, лаской прошлись по забинтованному запястью.       Я чуть приподнялся и прижался на мгновение к сухим губам. Ростик улыбнулся.       - Пить хочешь? – обеспокоено спросил я.       - Нет, Мир, ложись, - его руки трясутся, но прижимают к себе, я осторожно привалился к слишком горячему боку, долго на его груди мне не спать. Пока раны от когтей не заживут.       Потерся щекой о плечо и затих. Слушая чужое дыхание. Жив…