Чёрный

      «Сдохни уже» — вслух читает он, хмурясь. Нет уж, это совсем не в его духе. В руки ложится кисточка с тональником. Ежедневная процедура, что тут ещё сказать. Но то, что его соулмейт — хам, уж точно. Громко вздохнув, парень бросает косметику на кресло. В глазах уже который день плывёт. Так и хочется придушить эту дуру, что то и дело повторяет какие-либо гадости. Хочется узнать, что за дела?! Кому она желает погибели и чего ожидает от мира, подобно оскверняя собственную родственную душу? Но, кажется, никто не ответит. Просто никому это не нужно. И ему тоже. Шатен запускает пятерню в волосы, улыбаясь отражению. Нужно думать о лучшем. А не о какой-то школьнице, что матерится без разбору и хочет опустить его в глазах остальных. Хорошо хоть, что коллеги не замечают эти размашистые буквы… А то одобрение бы он точно не получил… — Представляешь, что у меня написано? — кривится он, глядя на сестру. Девушка вздымает брови, перевязывая конский хвост лентой. Она стучит пальцами по столу, боясь, что если её засекут во время рабочего дня, разговаривающую с клиентом, то выговора ей не избежать. Но очень хотелось пообщаться с братом… — «Сдохни уже», представляешь? — всё возмущается шатен, чуть не переворачивая стакан с кофе. — Боже, бро, не принимай так близко к сердцу… — неловко улыбается она. — Ей, наверное, ещё и восемнадцати нет. Вот и самовыражается… — Разве так самовыражаются?! — на поднятых тонах выкрикивает парень. Шатенка крупно вздрагивает, поднимаясь с места и резко подбегая к столику, как положено официантке. Вдруг на шум выбегает начальство, грозя пальцем сотруднице, будто предупреждая. Она машет головой, а после ухода седовласого мужчины, садится обратно. — Просила же… — устало тянет. — Прости-прости… Но, знаешь, это всё же слишком. Мне двадцать пять, а этой, наверное, всё равно, кто будет носить её оскорбления. — Успокойся. А, знаешь что?.. — вдруг улыбается та. И ему уже не нравится идея. И всё же он соглашается. Это будет самый правильный способ отомстить. Пусть и она пострадает. Пайнс листает журнал, отмечая отсутствующих. Он то и дело оглядывает аудиторию, цитируя классиков. Взгляд искрит из-за собственного возбуждения. Наверное, это то самое, что может расслабить. Работа всегда была лучшим успокаивающим для него, так что он не собирался бросать эту «занудную штуку», как говорила сестра. Хах… Или она считает, что в свои двадцать пять нужно метаться по разным работам, подобно ей?.. Звенит звонок. На сегодня всё. Не заметил, как пролетело время. Но весна близится к концу, а на календаре давно можно пересчитать дни по пальцам, оставшихся до начала летних каникул. Мечтает о тёплом море, куда обещал поехать с Мэй. И пока ещё не придумал, что будет делать там, где нельзя будет надеть рубашку и замазать тональным кремом безобразие, возникающее то на шее, то между ключицами, то на лопатке… Он сидит и улыбается, повторяя множество раз «Люблю тебя». Пусть соулмейт поревнует и попытается скрыть эту нелепую фразу, чтобы другие не видели позора. Потому что соулмейт, которого бросили — самое ужасное, что только могло случиться с девочкой-подростком. Так и будет… И это удаётся. Всё идёт хорошо и ему даже нравится таким способом оплачивать девушке той же монетой, но вместо ругательства на следующий день возникает другая надпись. Родственная душа, наверное, не хочет ему уступать. И с утра, глядя в зеркало, он читает: — Люблю дурочку. Шатен лишь обозляется. Неужели его соулмейт — лесбиянка. Если так, то всё пропало. А что? По статистике, пятнадцать процентов населения планеты либо не находят своих соулмейтов, либо не могут с ними общаться. Их пробивает злость. Любая, неконтролируемая. Вот и Пайнсу сейчас худо. Хочется взять что-то и…       ЗВЯК Мелкая россыпь стекла опадает в раковину. А он лишь видит себя. Точнее, искаженную часть. Ни лица, лишь шея и тупая надпись «люблю дурочку». Так и хочется убить эту тварь, что мешает его жизни. Счастливой жизни. В среднем, человек может врать до двух тысяч раз на день. Поэтому Диппер, без зазрений совести, отговаривается от просьбы сестры зайти к ней. Натянуто улыбается её лицу и отключает видео-звонок, кладя телефон в задний карман. Не стоит беспокоится. А в груди лишь тягучая боль. Поэтому он тысячу раз повторяет «ненавижу своего соулмейта». Говорит это так грубо, как может. И снова молча обводит взглядом аудиторию, находя взглядом нового студента, о котором предупреждали ещё с утра. Он делает перекличку, называя новые, приписанные чёрной пастой, инициалы. А после читает лекцию. В очередной раз. И на следующее утро он берёт в руки тональный крем. Елозит по адамову яблоку, хмурясь. Он давит на кадык, будто хотя втереть эти долбанные буквы вовнутрь, чтобы никогда больше ничего не увидеть.       «Хочу сдохнуть» А ведь недавно это она желала смерти. А теперь свои порывы выражает на его коже. Почему этот цвет — чёрный, почему буквы — такие размашистые, почему слова… Так больно? Почему? Пайнс листает тетради с конспектами своей группы. Они все заполнены до отказа какими-то фразами, словами и буквами. Он совсем не разбирает, что там написано, потому что область шеи пульсирует, будто… Он не может подобрать нужного слова. Хочется поддержки. Очередной звонок сестры игнорируется. Он откладывает оставшиеся пять тетрадей в сторону, обещая допроверить их завтра, во время тестирования. Всё время перед глазами глупый туман, надоевший всем своим существом. Хочется повесить на веки мини-вентиляторы и включить их на полную мощь. Он всё также повторяет в своей голове «Соулмейты — чушь». А с наставанием нового дня обнаруживает у себя на губе одно-единственное слово «Люблю». И не может понять «Почему?». Сколько ж можно издеваться над ним? Тональный крем закончился… Да и бледный цвет губ — не комильфо… Он просто закусывает губу, пытаясь её проткнуть и залить кровью, лишь бы не было видно этого дрянного слова. Но ничего не выходит. Кровь течёт между буквами, вокруг, но не заливает… Совсем… — Сволочь. В институте он снова делает перекличку, снова зацикливаясь на чёрных буквах. Он чувствует взгляды. И этой молодёжи, и на улице, и коллеги. Они все осматривают его, его лицо, его губу и как-то странно смотрят, то ли сочувственно, то улыбаясь во все тридцать-два. Хочется ударить и вышибить всю дурь. Не всем быть счастливыми. Пайнс злобно повторяет: «Хочу убить». Не знает, сколько раз, но это яро и в порыве злости. Совсем не хочет, чтобы подобное красовалось на теле девушки, но просто запаздывает в желаниях и действиях. Вся группа пишет тест, специально написанный ещё вчера, вечером. А он осматривает последнюю пятёрку тетрадей. Первая — мимо него проходит. Вторая — ничего не запомнил. Третья — кажется, всё записано. Четвёртая — совсем не понимает, что там… Пятая — он за… Пайнс приглядывается к размашистому почерку. Всматривается в большие, будто пропитанные чёрными чернилами, буквы. Он переворачивает страницу за страницей, пытаясь понять, что не так? Почему? Закрывает её, смотрит на обложку и видит инициалы. Не как у остальных. Чёрная-чёрная тетрадь, без каких-либо признаков рисунка. И золотые инициалы «Б.С.». Кто? Пайнс вздымает голову и проходится исследующим, будто напуганным, взглядом по присутствующим. Непонятливо вскидывает брови и закусывает свою губу и въевшееся слово на ней. Хочет убить эту… Совсем забыл. Кто это может быть?! В руки ложится журнал. Все, кто сегодня и вчера присутствовал. Увесистый список. Каждое имя, начинающееся на «Б». Каждая фамилия, имеющая начало «С». Взгляд мечется от одной строки к другой. И лишь на последней застывает. Чёрные буквы. Размашистый почерк. Приписанное новоявленным в конце учебного года учеником… Пайнс опасливо поднимает голову. Он смотрит в самый дальний угол аудитории и находит лишь одного человека. Парня с блондинистыми волосами. Его работа уже лежит на краю стола, а взгляд сверлит преподавателя. Шатен, кажется, видит на его губах бледно-розовую помаду, странно выделяющуюся на фоне бледной кожи. Так и хочется её стереть. И увидеть это «Соулмейты — чушь», либо же «Хочу убить»… Что уже там у него… Не у неё. Блондин увлечённо следит за его выражениями растерянности. А Пайнс громко хлопает обложкой журнала, закрывая его. Все резко поднимают головы от тестов, наблюдая за своим наставником. Все они глядят. Не отводят взгляда. Кажется, сейчас в нём будет дыра. По идее…

Скажи в глаза своему соулмейту и узнай?

Парень выдыхает под испытующим взглядом своих учеников. А после глухо, но со всей нежностью, произносит «Люблю тебя». Видит, как розоватая помада исчезает в определённых местах, а на пухлых губах возникают новые слова. И он уверен, там — люблю тебя. Пусть отсюда и не видно. Студент демонстративно улыбается, когда все глядят уже на него. Блондин не желает ничего скрывать. Он громко, со всей томностью в голосе, произносит: — Хочу тебя. И Диппер замирает. На его губах два самых скверных слова. Но слишком приятных. Он ухмыляется.