Один из многих

Для своих лет Виктор Семёнович выглядел совсем неплохо — мало кто мог дать ему больше шестидесяти лет, и почти все страшно удивлялись, когда узнавали, что недавно ему исполнилось семьдесят шесть. Хотя сам Виктор Семёнович в последнее время мог точно сказать свой возраст, только тайком поглядев на бумажку в стареньком кошельке, находившуюся рядом с фотографией недавно почившей дочери. Она тихо угасла в квартире отца, не проснувшись однажды утром. Каждый раз, когда Виктору Семёновичу приходилось заглядывать в кошелек, подслеповато щурясь, взгляд его натыкался на фотографию Настеньки — такое простое, незамысловатое имя — и по щеке старика скатывалась еле заметная слезинка, которую он тут же стыдливо смахивал ладонью. Тяжко это — переживать собственных детей, самое страшное, что может только случиться с человеком. Какими словами можно описать ту сосущую пустоту и нечто жуткое, что образуется в душе? Казалось бы, вот только совсем недавно он подкидывал заливисто хохочущую девочку на руках, подбрасывая к самому небу, а сегодня уже стоит на ее могиле, остекленевшим взглядом глядя, как могильщик споро забрасывает землю в яму. После смерти дочери Виктор Семёнович осунулся, сгорбился и будто бы стал меньше ростом. Каждый раз, выходя из дома, он опускал взгляд в землю, что забрала ненаглядную Настеньку. Пенсии теперь едва хватало на самое необходимое: коммунальные платежи, да простенький набор продуктов, из тех, что выпускают магазины как собственную торговую марку. Иногда, если платежи внезапно увеличивались бог знает по каким причинам, Виктору Семёновичу приходилось экономить еду: макароны с недорогой тушёнкой, да картофель по уценке составляли весь рацион. О сахаре и вовсе приходилось забывать.

***

Виктора Семёновича, а тогда ещё Витьку Босого, забрали на фронт аккурат перед пятилетием дочери. Вытирала слезы супруга, Маша, сидя на их уютной кухоньке. — Как же это, Витя? Прямо перед Настюшиным праздником… Витя, может, можно хоть на денёк отсрочить? Я сама к командиру пойду, просить буду! — Вот дура баба, сама не знаешь, что мелешь, лишь бы слезы тебе лить! — злился Витька, возмущённо вскакивая со стула и нервно вышагивая от мойки к окну. — А вдруг ты не вернёшься? Как дочка без отца расти будет? Что я ей скажу? — супруга со страхом посмотрела на него покрасневшими от слез глазами. Сердце Виктора на мгновение замерло, ужаснувшись представшей в воображении картине. — Да ты что, совсем с ума сошла, раньше времени хоронишь меня! — взревел он и с силой грохнул кулаком по столу. Ножка стола жалобно хрупнула. — Я не помирать туда иду, а страну освобождать! — парень развернулся и размашистым шагом вышел из дома, хлопнув дверью. Достал припрятанную под съехавшей доской крыльца цигарку и чиркнул спичкой. Сизый дымок, завиваясь в немыслимые кольца, поднялся к небу, ненадолго распугав мошкару. В палисаднике застрекотали сверчки. Дверь позади мужчины негромко скрипнула и Маша присела рядом с мужем, положив ему голову на плечо. — Я боюсь, Витя. Ведь сколько наших уже сгинуло там, от фрицев этих проклятых. — Девушка шмыгнула носом и рассеяно провела босой ногой по траве. — Я вернусь, Машенька. Я обязательно вернусь. Ради тебя и Настеньки. — Виктор смял в кулаке недокуренную цигарку и выбросил ошмётки в заросли крапивы у крыльца. И Виктор Семёнович исполнил свое обещание. Когда на следующий день скрипевшая и подпрыгивавшая на колдобинах телега увозила его и ещё нескольких ребят из деревни, то, глядя на растворяющуюся в утреннем мареве хату, поклялся он, накрепко поклялся, что пройдет до конца и вернётся к своей семье. Надерет зад этим чертовым фашистам и вернётся. Четыре года кромешного ада слились для Виктора Семёновича в одну длинную, страшную, временами совершенно безысходную полосу, из которой вырывали ненадолго письма от супруги. Она писала о том, что в хозяйстве без него стало тяжелее, но она управится, непременно управится. О том, как растет дочка, что она передаёт папе привет и просит, чтобы он вернулся поскорее. Каждое такое письмо будто бы даже пахло домом, но не раз подмечал Виктор размытые подсохшие пятна на чернилах. Так и жил он от одной полевой почты до другой все эти долгие дни и ночи, пока вдруг эти весточки из дома не перестали приходить. До Берлина, как планировал, Виктор Иванович не дошёл. На подходе к Кёнигсбергу свалил его вражеский выстрел, попавший в голень и раздробивший коленную чашечку, после которого он так и остался хромым. Добрых несколько месяцев он провалялся в госпитале, ожидая, пока заживёт голень. Учился ходить заново, сжимая зубы от острой боли в ноге, старался разрабатывать ее, надеясь встать в строй до окончания войны. Но не получилось: был комиссован. Когда вернулся Виктор домой и обнаружил свою полуразрушенную избу, сердце ухнуло в пятки, одна мысль билась в висках: «Настенька, Маша…как же это…». Но, видно, смерть обойти решила их семью стороной в тот день: супруга с дочкой обнаружились у соседки, где прятались в погребе. Никогда — ни в будущем, ни в прошлом — не был так счастлив Виктор Семёнович. Хоть и не был он верующим, но в этот момент горячо и искренне благодарил Бога, боясь поверить в такой подарок. Счастье продлилось недолго — спустя полгода после окончания войны погибла Маша. Неизвестные мародёры решили поживиться чем-нибудь в их деревушке, и, не найдя ничего особенного, пожгли несколько хат, вырезав оставшихся жителей. Да и кого там было убивать? Полтора человека на два дома. Уцелели только Виктор Семёнович и его дочь, поехавшие в этот день в райцентр за игрушками для Настеньки да обновками для Маши. Супругу он обнаружил посиневшую, с разорванной щекой и множественными ранами от ножа, в петле в сарае, где они хранили бытовую утварь. Дрожащими руками вытаскивал он закоченевшее, изнасилованное тело из петли. Почернел тогда Виктор от горя, даже пить начал. Остановила его только дочь любимая, некому было больше о ней заботиться. Никого, кроме Настеньки, не осталось у Виктора Семёновича, поэтому и отдавал он ей лучший кусок, работал без продыху, лишь бы для дочери выгадать жизнь лучше, чем у него сложилась. Бывало, придет после ночной смены, руки-ноги на пороге отнимаются, а дочка, заспанная, встречает его, глазки карие блестят от радости: папа с работы вернулся. На кухне ужин нехитрый заботливо в полотенце укутан, чтобы не остыл так скоро. Как увидит эту картину Виктор Семёнович, так и сердце радуется, нежность в душу пробирается. Прижмёт дочь к себе, да вздохнет с облегчением, и усталость как будто отступает.

***

Бежали года, росла Настя. Выросла, чего уж греха таить, инфантильной, да умом недалёкой. Вроде и мужа бы неплохо, а вроде и делать ничего неохота. Смотрел иногда Виктор Семёнович, вздыхал тяжко, понять пытаясь: где недоглядел, где недоучил он дочь? Работала Настя в магазине неподалеку, домой порченый товар таскала. Если и была какая-никакая личная жизнь, старик не знал о том. Он уже и рад был, если бы она хоть в подоле принесла, хоть какую-то частичку после себя оставила.Так и прожила незаметно до тридцати четырёх, и аккурат за неделю до тридцатипятилетия тихо отошла во сне. Жила незаметно, и умерла также. Вытер старик дрожащей рукой слезы, перелистывая страницы небольшого альбома. Вот Настя сидит у отца на плечах, на губах улыбка широкая, глаза блестят. Попросил тогда Виктор Семёнович случайного прохожего снять на их старенький фотоаппарат. На другой странице — Настя в первый класс поступает, нарядная на школьной линейке: в руках букет гладиолусов, на голове банты розовые больше нее самой. У всех белые были, а у Насти — розовые. Каждый раз, закрывая альбом, чувствовал Виктор Семёнович тянущую душу тоску по невозвратным временам и вздыхал тяжко. После смерти любимой дочери не жил он — существовал. Но, как ни крути, есть хотелось, поэтому старик начал собираться в магазин. Сначала долго кошелек найти не мог, потом дрожащими руками ключом в замочную скважину попасть пытался. Закупив все необходимое, на обратном пути старик встретил гогочущую компанию. — Чо, дед, откуда идёшь? — главарь, вытерев рукавом нос, подошёл ближе. Паренёк, стоявший позади, сплюнул под ноги. — Дык, вестимо откуда, из магазина, сынку, — старик подслеповато сощурился. — А чо несёшь-то с собой? — Макароны с хлебушком, да вот, колбаски ещё купил. Пенсия стариковская, конечно, небольшая, да дочку помянуть надобно, — Виктор Семёнович неловко улыбнулся и попытался пройти дальше, но гоп-компания перегородила дорогу. — Слышь, дед, мы тут отдохнуть собрались, а по карманам похлопали — денег нет ни у кого. Может, выручишь, а? — парниша в косухе нараспашку похлопал Виктора Семёновича по плечу. — Были бы, сынку, и то не отдал бы. Самим не стыдно, стариков-то грабить? Мне ж и так недолго осталось, — Виктор Семёнович оттолкнул паренька, но тот ожидаемо оказался сильнее, и пихнул в ответ так, что старик упал на асфальт. — Да кто ж грабит-то, дед? Мы просто свое забираем, — главарь нехорошо сощурился и кивнул остальным. Били старика недолго, но с оттяжкой. Несколько минут, не больше — куда уж ему, если с первого удара чуть дух не вышибли. Кошелек нашли, посмеялись, разглядывая фотографию, да выбросили куда подальше, чтобы следов не осталось. Очнулся Виктор Семёнович только спустя несколько часов. Приподнялся на локте, стеная от боли в сломанных, вероятно, рёбрах, осторожно ощупал ноги — целы вроде, значит, до дома дойти можно. Голова кружилась, и ему пришлось снова сесть на асфальт, подождав, пока картинка в глазах устаканится. Старик почувствовал, как тело пробирает озноб и попытался подняться вновь. Упав ещё несколько раз, он медленно, с трудом, схватившись скрюченными пальцами за холодную кирпичную стену, осторожными шажками пошел в сторону дома, благо, что недалеко было. По приходу домой первым делом Виктор Семёнович в ванну пошел, дрожащими руками лицо умыл, смывая дорожную грязь, промокнул полотенцем. Охая, кое-как добрался до комнаты, упал на продавленную кушетку. Боль, тупая и давящая, разливалась по телу. Слезы по морщинам потекли. За что так они с ним обошлись? Ладно бы деньги были большие, а в кошельке-то гроши оставались. Страшная мысль в голову закралась: неужто ради таких вот он стране четыре года верой и правдой служил? С трудом сел старик, дух перевел, хотел уж было подняться, в скорую позвонить, да внезапно за грудь схватился. Сердчишко у Виктора Семёновича давно уже пошаливало, а сегодня, видимо, решило, что срок его пришел. Боль в груди разливалась все сильнее, больше, мешая дышать. Рука, протянувшаяся было к телефону, бессильно упала. Тело старика обмякло. Закоченевшее на кушетке тело обнаружила соседка, которая зашла проведать Виктора Семёновича. Крик подняла — чуть зеркала во всём доме не полопались. Соседи сбежались, поохали, поахали, да по своим делам разбежались. Некогда на чужое горе смотреть — кому обед готовить, кому на работу собираться, некогда по чужим похоронам шастать. Похоронили Виктора Семёновича на местном кладбище, крест воткнули и забыли. Могильный холм порос сорняками, никто из соседей не вспомнил его, только старая Матвеевна соседкам-подружкам своим у подъезда рассказывала, какие страсти ей пережить пришлось.