Ты мой 2

До звонка с последнего урока буквально пара минут, я неторопливо бреду по коридору четвёртого этажа, хотя обычно не поднимаюсь выше второго, на котором находится учительская. Но бывают особые случаи, сейчас именно такой. Своих оболтусов я отпустил на десять минут раньше, чтоб поймать других таких же в кабинете истории. Ох, сердце невольно делает кульбит, стоит вспомнить эту аудиторию и преподавателя, что в ней царствует. А назвать это другими словами язык не поворачивается. Мистер Ривай Аккерман, кандидат исторических наук и, с недавних пор, мой любовник. Строптивый и властный, но удивительно покорный в моих руках. Бездушная равнодушная ледышка для всех и всепоглощающее пламя страсти для меня. Он завораживающий, могу говорить о нём часами... Но сейчас не о том. Я даже не заметил, как чуть не прошёл мимо нужной двери. И знаете, чем отличается эта дверь от вереницы других, подобных ей? За ней идеальная тишина, все остальные пропускают голоса детей, ворчание преподавателей, хлопанье учебников. А тут можно уловить только тихий голос преподавателя, и то, если приблизиться вплотную. Невольно прислушиваюсь — лёгкий тембр проскальзывает в уши и растекается по венам; обожаю его, особенно срывающийся на шёпот, когда нас могут услышать или наоборот, на чувственные стоны, когда мы остаёмся одни за запертыми дверьми моего дома. Звонок с урока отрезвляет на пару секунд. Слышу, как ты говоришь о задании и прощаешься с классом, хватаюсь за гладкую металлическую ручку и тяну на себя. Вспоминаю, как оказался здесь впервые. Это было самое начало нашей связи, и ты весьма неохотно шёл на контакт. Отбрыкивался всеми способами, но неминуемо сдавался моему упрямству и напору. Тогда я пришёл пригласить тебя поболеть на соревнованиях за нашу команду по лёгкой атлетике, втайне надеясь затащить потом к себе на все выходные. Помнится, ты согласился, но мои методы не отличались честностью. Может, мне кажется, но ты прощаешь мне маленькие хитрости. Дверь открывается, и я вхожу в кабинет, ты удивлённо вздёргиваешь бровь. — Добрый день, 3-С, — улыбаюсь и машу рукой классу, у меня хорошие отношения с учениками, могу даже сказать, что они меня любят. — Мистер Аккерман, — киваю коллеге, наблюдая подозрение в прищуренных глазах. О! Неужели тоже вспоминаешь нашу встречу в этом кабинете парой недель ранее? Но, несмотря на мою хитрость, провокатором тогда был ты. Нечего было так таращиться на меня за обедом и чрезмерно сексуально есть свой Цезарь, методично слизывая с губ капли соуса. Это же откровенное издевательство! Меня тогда забалтывал завуч, а я в буквальном смысле не соображал, о чём он мне толковал. Ведь взгляды постоянно ускользали в твою сторону. Но последней каплей оказалась твоя стопа, скользнувшая по моей голени вверх до колена и плавно её огладившая. Помнится, подавился я тогда знатно, Шадис чуть душу не выбил, хлопнув по спине своей пудовой ладонью. А ты лишь усмехнулся и покинул столовую, даже не обернувшись на мой прожигающий взгляд. — Добрый день, мистер Йегер, — хором отзывается класс. — Вы что-то хотели? — кажется, ты не в восторге от моего внезапного появления, но можешь не беспокоиться — сегодня прошлый раз повторять я не намерен, у меня большие планы на вечер. — Да, мистер Аккерман, хотел обсудить с вами одно дело. — Какое же? — отвечаешь мгновенно и прищуриваешь свои невозможные глаза. — Спрингер, Браус, задержитесь, — говорю, выцепляя взглядом фигуры в конце протекающего мимо меня потока подростков, покидающих класс. Они замирают, как вкопанные. — Тут такое дело, мистер Аккерман, — подхожу ближе, когда нас остаётся только четверо, — Саша и Конни нужны мне в следующую среду на весь учебный день. У нас районные соревнования, — поясняю, разглядывая твоё невозмутимое лицо. — А мне какое дело? — твой вопрос заставляет ребят вздрогнуть и напрячься, они прекрасно знакомы со строгим характером куратора и боятся, что он завернёт их планы. — Они же стараются ради престижа школы, — всем видом показываю, что готов уговаривать тебя до победного, быстро подмигнув ребятам, пока ты не видишь. — Они бы ещё ради себя постарались не отставать по профильным предметам, — ты всегда бьёшь больно и точно в цель. Вижу, что Саша готова разрыдаться и жестом отправляю их домой, убеждая, что всё будет о`кей. Они понимают меня с полужеста, улыбаются и, быстро попрощавшись, выскальзывают в коридор. А я наблюдаю за твоими движениями, пока складываешь тетради и учебники ровными стопками, и не могу отвести глаз. Тогда ты тоже был таким. Мы были одни, за плотно прикрытыми дверьми. Я болтал и бродил по кабинету, разглядывая карты земель разной степени древности и макеты старинных городов. Ты ворчал, чтобы я не смел ничего трогать своими ручищами, а я смеялся, что единственный предмет, к которому мне хочется прикасаться — это ты. Ты фыркал и раздражённо закатывал глаза, отправляя меня восвояси вместе с моими «дурацкими соревнованиями», и настаивал, чтобы не подходил близко. Настаивал ровно до того момента, пока мои ладони не легли на твою талию, притягивая вплотную, а губы не соединились мягким касанием, переходящим через пару секунд в отчаянную борьбу за право доминировать. Уже два месяца, как мы вместе, а у меня всё ещё ощущение, что каждый раз целую тебя, как в первый. Непередаваемые ощущения. Бледные губы моментально розовеют, влажные и мягкие. С удовольствием тону, растворяясь в них полностью. Целуешься ты жадно, тянешь за ворот моей футболки, чтобы я наклонился, кусаешься и вторгаешься языком так глубоко, как позволяет физиология. Мокрый и горячий, он скользит у меня во рту, заставляя участвовать в этой битве, сплетаясь вновь и вновь. — Дверь, — шепчешь, когда мои ладони спускаются с поясницы на твою аппетитную задницу, с силой сжимая, а бедро, которое я втиснул между твоих ног, ощущает как притираешься к нему пахом. Нехотя отстраняюсь, но всего на несколько секунд, чтобы запереть замок, и возвращаюсь к тебе. Поцелуй возобновляется с прежней силой, однако этого уже чертовски мало. Хочу тебя! Раздеть, облизать и оттрахать так, чтоб кроме имени моего ничего не помнил. Но это позже, сейчас будет лайт-версия, и мелкая дрожь в твоём теле говорит о том, что ты готов. Легко подхватываю тебя под бёдра и усаживаю на ближайшую парту. Это, вообще-то, моя главная эротическая фантазия, ты в курсе? Конечно, да. — Ненасытный засранец, — окатываешь шипением, глядя мне в глаза без отрыва, — до дома потерпеть не судьба? — добавляешь, кривя губы. Но я-то вижу, что пожар на дне ртутных глаз уже набирает обороты. Зрачки расширены и выглядят, словно два чёртовых дула двух чёртовых пистолетов, готовых прострелить мне голову, если я сейчас же что-нибудь не сделаю. — Лжец, — выдыхаю пересохшим ртом. Пару секунд назад я положил ладонь тебе на промежность и сейчас чувствую полувставший член, отзывающийся на мои прикосновения. У меня самого в штанах уже звенит напряжение и это даже смешно, будто мне шестнадцать и встаёт за минуту, стоит увидеть задравшуюся юбку грудастой одноклассницы. Я давно не школьник, и партнёров за плечами в достатке, но ты другой — проник мне в кровь и заставляешь её кипеть. Мой персональный ад по имени Ривай Аккерман, сжигающий снова и снова. Если для того чтобы владеть твоим телом и мыслями всю оставшуюся жизнь мне нужно продать дьяволу душу, пусть забирает, без тебя всё равно теперь не проживу. Одна мысль, что кто-то коснётся этой кожи, заставляет меня звереть — ты только мой. И, судя по тяжёлому вдоху, ты с этим согласен. Не признаешься, но и не нужно. Спрошу твоё тело, оно всегда честно со мной. Ты всегда прав, прав в том, что я ненасытен, и в том, что нетерпелив. Мне нужно несколько часов, чтоб насытиться тобой, утолить на время свой голод, а в распоряжении есть только минуты. И я не имею сил отказаться даже от них и подождать до вечера, до дома. Особенно если твоё тело так мне откликается. Член под давлением ладони встал и упёрся в ширинку. Спешу освободить его от гнёта одежды, хотя не скрыть, как желаю развернуть тебя и оттрахать в тугую задницу почти без подготовки. Болезненное удовольствие острее, но не в школе — слава богам, возбуждённый мозг ещё способен мыслить здраво. Ремень поддаётся быстро, молния расстёгивается тихим «вжих» и, приспуская брюки, я вижу, как над резинкой трусов виднеется головка члена, глянцево блестя выступившей смазкой. Не могу не залипнуть, страсть как хочется облизать, но чувствую тяжёлый взгляд и поднимаю голову. Через секунду читаю в глазах твоё недовольство и угрозу оставить на моей физиономии отпечаток пижонской туфли, если немедленно не прекращу тормозить и тупо пялиться. Не смею ослушаться. Ведь ты отдаёшь мне себя, позволяя творить с твоим телом, что вздумается, и за это я готов исполнить любой приказ и сидеть у твоих ног, как покорный пёс. Жёсткая парта вовсе не то ложе, которого ты достоин, но выбор невелик, и всё же опускаю тебя на спину, чтобы нам обоим было удобнее. Тебе — получать удовольствие, мне — давать. Время неумолимо капает, и я, кажется, потерял уже пару драгоценных минут, пока думал. Пора действовать Задираю рубашку насколько возможно — хочу видеть голую кожу, светлую и чистую, с тёмной дорожкой тонких волосков, спускающихся от пупка, с мелкими бляшками сосков, манящих одним видом. Никогда не упускаю возможность поиграть с ними, покрутить пальцами, прикусить и вылизать, щекоча кончиком языка до сбитого дыхания и тихих стонов. Обещаю себе заняться этим позже, а пока только целую, на пару секунд вбирая их в рот, и тут же выпускаю, немного подув на нежную влажную кожу. Я уже знаю, что если долго их терзать, они припухнут и покраснеют, в то время как центральная часть затвердеет и станет в разы чувствительнее. Кто говорит, что у мужчин соски менее чувствительны — заблуждается, хотя до других мне дела нет, достаточно того, что в моих руках ты сплошная эрогенная зона. И я делаю себе пометку уделить этому время вечером, пока целую твой живот, обвожу языком впадинку пупка, ныряя в неё на несколько секунд, и иду ниже. Туда, где ждут моего внимания, и как бы мне ни хотелось подразнить тебя ещё, я сам на пределе, и время играет против. Нужно дать тебе облегчение и разрядку, тогда вечером позволишь мне всё и даже чуточку больше. Под «больше» я подразумеваю те моменты, когда удаётся заставить тебя делать всё самому, и кто бы мог подумать, что ты это ненавидишь. Так любить секс и быть таким пассивным — просто в голове не укладывается. Позволяешь иметь себя часами во всех известных позах. Тебя не смущает ни одна поверхность в моём доме или твоей квартире, которые ты обтёр своим телом, а мой кабинет и спортзал видели твой голый зад во всех ракурсах. Но стоит мне завалиться на спину и пригласить тебя сесть на мой член самостоятельно, как слышу в ответ: «Трахай себя сам, Йегер!» Натягиваться своей великолепной задницей на мой стояк, тебе, как оказалось, не улыбается от слова совсем. Я долго пытался выяснить причину — спрашивал напрямую, подкатывал, как мог, но в ответ получал лишь пожелания отправиться в пешее эротическое. Лишь спустя месяц мне удалось извернуться, и ты оказался сверху, даже не сразу поняв это. То есть, практически не реагировал на смену позы, пока я продолжал двигать бёдрами и толкаться в твоё тело, руками насаживая тебя глубже. Но стоило мне остановиться и дать тебе свободу действий, как ты мигом замер, напрягаясь, словно натянутая струна. Растерянность на твоём лице была бесценной, и с тех пор моё истинное удовольствие — это видеть её снова, добиваться того, чтобы ты уступил, и наслаждаться этим. Согласись, я не злоупотребляю твоей милостью, просто видеть тебя таким — высшая благость, которой меня удостоили. Ты себя не видишь в этот момент, но, похоже, догадываешься, как выглядишь, иначе зачем отбиваться. А всё потому, что эмоции проступают на твоём лице в такие моменты особенно ярко. Когда я не двигаюсь, позволяя себе лишь гладить твои ноги ладонями от бедра к колену и назад, а ты поднимаешься и насаживаешься вновь, кусая губы и отворачивая лицо, пытаясь скрыть острое удовольствие. То, которое тебе приходится получать самому. В то время как отчаянно желаешь, чтобы насаживали резче, входили глубже, чтоб рукой ласкать свой член. Но нельзя, ведь я шепчу и прошу этого не делать, не касаться себя, а ты вновь потакаешь, шипишь проклятия и грозишься сломать мне конечности, обещаешь лишить секса на неделю, хотя оба прекрасно знаем, что не выдержишь. Мы уже повёрнуты друг на друге и не сможем это остановить. Не хотим останавливать. Именно поэтому ты позволяешь иногда наблюдать, как трахаешь меня своей задницей или себя моим членом, неважно, главное — как при этом выглядишь, и я жадно ловлю каждое твоё движение. Ты откидываешь голову назад, игнорируя просьбы смотреть на меня, зато своего члена не касаешься, и я могу с удовольствием наблюдать, как он раскачивается от твоих движений, хлопая по животу и марая его смазкой. Я бы и сам тебе подрочил, заставляя задыхаться и стонать в голос, но мне всегда нужна ещё минута, ещё немного времени. Потому что перехватывает дыхание, когда ты выгибаешься, опираясь руками о свои лодыжки или мои колени, отклоняешься назад и притираешься плотнее. Тебе хочется почувствовать меня как можно глубже, ощутить толчок, хочется, чтобы я насадил тебя до упора, резко, чтобы воздух вылетел из лёгких и искры взорвались перед глазами фейерверками. Но я не двигаюсь, и тебе приходится делать всё самому, ведь ты уже на грани — я чувствую, как сокращаются напряжённые мышцы, сжимая меня до кругов под сомкнутыми веками. Я и сам готов кончить, но держусь, не смея сделать это первым, мне нужно увидеть бездну в твоих глазах, на меньшее не согласен. А ты ругаешься, клянёшь меня, не переставая, но всё равно сдаёшься. Хватаешься за собственные ягодицы, растягивая их в стороны, и делаешь рывок, поднимаясь и почти выпуская из себя член, а потом резко падаешь вниз. Стонешь задушено и смотришь, не отрываясь, и эти дула зрачков несут мне мою бездну. Не выдерживаю, хватаю тебя и насаживаю, вскидывая бёдра. Вижу, как довольно кривятся губы, буквально на секунду. А в следующую мы кончаем вместе, и наши голоса перемешиваются, а разум ускользает за грань. Только успеваю почувствовать, как падаешь сверху, горячий, мокрый, пахнущий потом, сексом и сладким дурманом, который топит сознание окончательно. И я обожаю эти минуты волшебного небытия, которое мы делим на двоих. Когда выныриваю из липких воспоминаний, понимаю, что уже зацеловал твой живот и спустился в самый низ. Язык скользит у широкой резинки трусов, дразня и распаляя. Обвожу выступающие тазовые косточки и нетерпеливо прикусываю. Ты вздыхаешь, и я чувствую, как проходит волна дрожи по нашим телам. Одно на двоих нетерпение. Чёрт, ну почему мы всё ещё в школе? Ненавижу, когда приходится сдерживать свои желания сделать с тобой всякое. Ненавижу, как тебе приходится сдерживать голос и кусать пальцы, стараясь быть тише. Нет, твои пальцы я обожаю, но предпочитаю, чтобы они находились у меня во рту. — Поторопись, — шипишь, немного приподняв голову с твёрдой поверхности парты. Слушаюсь и повинуюсь. На брюки уходит с десяток секунд, и не проходит и минуты, как уже стягиваю с тебя всё, что ниже пояса. Неровно дышишь и опираешься согнутой правой ногой о парту, а я не могу оторвать глаз от твоего возбуждённого члена. Идеальный. Обожаю ощущать его у себя во рту — размер, вкус, форма, всё создано специально, чтобы сводить меня с ума. С покрасневшей головки тянутся прозрачные капли смазки, и я осторожно собираю их пальцами. Вижу, что хочешь большего, но маленькую месть ты заслужил. Поэтому отвожу руку и размазываю всё между ягодиц. Невольно сжимаешься, но знаю — ты не всерьёз. Пусть и выглядишь обычно незаинтересованно, я то знаю, что ты такой же нетерпеливый. Поэтому и ёрзаешь сейчас задницей по парте, без слов поторапливая заняться делом. Сфинктер блестит и сжимается под прикосновениями, тянуть его всегда доставляет мне удовольствие, могу потратить на это кучу времени, ведь проталкивать в тебя пальцы мне нравится не меньше, чем всё остальное. Ощущение обхватывающих горячих мышц несравнимо ни с чем другим, оно завораживает, и я смакую его снова и снова. А ты бесишься, ненавидишь долгие прелюдии, но деваться некуда и приходится терпеть сладкую пытку моих рук, ведь они всегда знают, что тебе нужно. Вставляю сразу два пальца. Тебе неприятно и ты сжимаешься, пытаясь их вытолкнуть, попутно закусывая губу и подавляя голос. Бёдра приподнимаются над поверхностью парты, и мне приходится нажать на них, чтоб вернуть на место. — Семь минут, чёрт бы тебя побрал, — цедишь с укором. Не отвечаю, вынимаю пальцы и, быстро сплюнув на них, ввинчиваю назад. Хватаешь воздух ртом, но терпишь, даёшь мне свободу действий. А я в сотый раз жалею, что мы ещё в школе. — Жду не дождусь каникул, — шепчу и целую колено ноги, которой ты упираешься в парту. — Зачем? — едва различимый шёпот, одними губами. Вместо ответа мои пальцы легко скользят в твоей заднице. Лайт-версия, я помню об этом, когда касаюсь простаты и оглаживаю её. — Устроим секс марафон, — сообщаю буднично и давлю сильнее, царапаю. Тебя словно током бьёт от этой ласки, выгибаешься, двигаешь бёдрами, то ли пытаясь уйти от проникновения, то ли, наоборот, насадиться глубже. — Куда ещё больше? — сквозь стон, ведь мои пальцы уже вовсю долбят твой хлюпающий от слюны зад, а второй рукой слегка поглаживаю жаждущий внимания член. — Оу! Выходные, — тяну в ответ, — три ночи и два дня, это так мало. Хочу больше, — не шучу. Будь моя воля — не выпускал бы тебя из кровати дальше ванны, носил бы на руках, кормил, а ты бы просто был и делал меня самым счастливым от права обладать тобой. Маньячные мысли, но куда от них деться, когда вижу тебя таким? — Десять минут, — сообщаешь, игнорируя мои планы на каникулы. Чёртов педант, и как у тебя хватает сил смотреть на часы? Не спрашиваю, и так знаю, что в школе у меня есть не больше двадцати минут. Если не успею — буду дрочить в туалете. Это твоё правило. Ускоряю движения пальцев, терзая простату всё сильнее, чтобы задыхался от удовольствия, и быстро вбираю в рот член. Смаковать нет времени, но вкус изучен мною и знакомо оседает на языке, такой чистый, слегка пряный, безумно вкусный. Чувствую, как вцепляешься пальцами в волосы, давишь, заставляешь принять глубже. Хочешь толкнуться, но не выходит, пальцы в заднице отвлекают, долбят простату. Однако мне и не нужны твои направления, я знаю, что ты любишь. И хватает трёх минут, чтобы довести тебя до финала. Кончаешь на подставленный язык, кусая пальцы, и расслабляешься. — До десяти, — шепчешь. И я отсчитываю, медленно, цифру за цифрой, а на последней, подаю тебе руку. Принимаешь её и садишься, в глазах ещё мерцают искры наслаждения, но время против нас. Соскальзываешь с парты и через пару секунд уже стоишь на коленях, сдёргивая с меня штаны вместе с трусами. На несколько минут я даже выпустил из внимания, насколько возбуждён. Член стоит колом, немного покачиваясь прямо перед твоим лицом, и сверху мне видно, как ты облизываешь губы, прежде чем взять его в рот. Когда-то я думал, что попаду на вершину мира, если позволишь мне себя целовать, что твои губы и язык подарят блаженство. Но когда ты впервые мне отсасывал, я понял, что познал нирвану. Не знаю, кто был у тебя до, но рад, что его больше нет, потому что кровь кипит от бешенства при мысли, что ты делал такое для кого-то ещё. Теперь есть только ты и я. На секунду теряю связь с реальностью, когда головка упирается в горло, ты пытаешься сглотнуть, и спазм глотки прошибает меня волной удовольствия. А ты только цепляешься пальцами за мои бёдра, царапаешь короткими ногтями и сдавленно мычишь. Ты не хочешь всё делать сам. И я ещё эгоист?! Вплетаю пальцы тебе в волосы и толкаюсь, тараню твоё горло, сдавленное спазмом, а ты терпишь. Всегда терпишь, и я подозреваю, что тебе нравится. Я ведь никогда не настаивал, можешь просто отсосать, языком лаская головку. Но ты упрям, не хочешь ничего делать сам, требуешь, чтобы тобой руководили, чтобы имели тебя, вели. Видимо, и у тебя странные наклонности, но мне плевать. Как бы я ни потакал тебе, как бы ты ни выполнял всё, что я хочу, в итоге каждый из нас получает желаемое. Идеальное сочетание. — Идеально, — выдыхаю хрипло, глядя на тебя сверху вниз. Мой член ритмично движется, проникая в твой рот до самого основания, и обхватывающее его плотное кольцо губ блестит от слюны и смазки, которые тянутся по подбородку и капают вниз. Потрясающее зрелище, на которое можно смотреть бесконечно, вот только мой организм на это не согласен. Предоргазменная эйфория несётся по венам и бьёт в голову, а через секунду я изливаюсь тебе в рот, заставляя глотать. Мне ты до десяти считать не даёшь, сразу отстраняешься и поднимаешься на ноги. Смотрю на тебя сквозь искры удовольствия. С покрасневшим ртом и щеками ты великолепен. На верхней губе блестит капля спермы, и я подцепляю её пальцем. — Замарался, — выдыхаю и вижу, как кривишься в недовольстве. Обожаю тебя «пачкать». — Девятнадцать минут, — сообщаешь по-деловому и наклоняешься за одеждой. — Целая минута в запасе, — ухмыляюсь в ответ и тянусь за поцелуем. Не сопротивляешься, с готовностью отвечаешь. Чувствую на твоём языке свой вкус, а ты, вероятно, чувствуешь свой. Они перемешиваются, и вновь уплываю на волне удовольствия. Я знаю, ты чувствуешь то же самое. — Эй, Йегер, чего завис? — щелчок пальцев прямо перед лицом, как удар без предупреждения. — Я думал, умолять меня будешь, — усмехаешься криво. А потом ловишь мой взгляд, направленный на ту самую парту, и хмуришься. — Даже не надейся это повторить, — угрожаешь и подхватываешь портфель. Уже готов ехать домой. — У меня от одного воспоминания стоит так, что хоть гвозди забивай, — ухмыляюсь, наблюдая, как критично разглядываешь себя в зеркале, поправляя галстук и лацкан пиджака. — Поедем ко мне? — Пятница только послезавтра, — напоминаешь. Это такое завуалированное нет? — Значит к тебе, — шепчу предвкушающе и подхожу ближе. Ловлю твой взгляд в зеркале и вдыхаю невероятный запах, которым ты буквально укутан. Гели и шампуни, которыми ты пользуешься, гипоаллергенные и не имеют ароматизаторов, это даёт тебе возможность сохранить свой собственный, с едва ощутимой нотой парфюма. Обожаю это в тебе — первозданный запах чистоты, который я с удовольствием уничтожаю. Знаю, как тебе это нравится, вижу по глазам, они наполнены похотью. Ведь я твой порок… …а ты мой.