Die Geister

Бумага оставалась белой. Только руки иногда оказывались в чернилах, но и те быстро возвращались к первозданной чистоте. Прошел уже не один час, отчего кровь медленно закипала от злости и нетерпения. Её воля, ручка была бы уже разломана надвое, но портить уже пятую не хотелось. Эйрин только стучала пальцами по столу, создавая своеобразный звон из-за украшений на руке. Симфония в ушах незнакомцев становилась лишь шумом. Музыка текла в ее жилах, ноты пульсировали в венах, но не было той раны, что пустила бы мелодию в мир. Хотелось порвать собственную кожу, только бы услышать что-нибудь. Но музыка не могла порадовать ушей, едва ли нечто могло заглушить сердцебиение. До поры. Шорохи ветра редко казались привлекательными. Но сейчас они были заманчивыми, будто нечто магическое проникло в их струны. Эри обернулась, когда ветер проник в комнату. Окна закрыты. Двери тоже. Но свист ни с чем не спутаешь, ласку потока не перебить чем-либо еще. Как и голос в голове девушки. — Неужто музыкант не может призвать свою музу для реквиема? — издевательство, насмешка, когти будто впились в мозги. Ветер усилился. — Раз уж кто-то пришел, значит моя «муза» на месте. Но я бы предпочла, чтобы она была менее наглой. Кто ты вообще? — Я могу стать твоей музой только за определенную плату и без таких условий. Я пришла ради своей работы, а не услуживать каждому амбициозному музыканту, которому захотелось славы. Ведь Паучиха не любит ждать. — Ты всего лишь порождение моего сознания, — этот почти мистический диалог начинал раздражать. Будто проблем и без этого не было, — так что условия здесь будут теми, какими я захочу. И чтобы ты знала, насекомое… Договорить она не успела. Резкая боль в плече и в груди мигом заставила ее замереть и закрыть рот. Теперь теплое дыхание чувствовалось практически вживую, физически. Как и вполне реальные коготки. — Начнем с того, что пауки не насекомые, сошка. Во-вторых, я явно могущественнее твоего высушенного подобия мозга и он явно не способен создать что-то настолько прекрасное, как я. Хотя для вас, смертных, это может и сойти за «гениальность». Раскатистый смех. Если бы рука не оказалась на шее девушки, Эйрин определенно попыталась вырваться и показать, где именно должно быть место подобных творений. Особенно если они оскорбляют ее. Но догадаться о незавидной судьбе можно было и по лицу писательницы, — такого вселенского недовольства и раздражения ситуацией Вриска не видела давно. Будто бы жертва не знала или забыла о сущности ее посетительницы. Или подобное для нее слишком повседневно. Поверить в последнее невероятно даже для нее, потому она только наклонила второй рукой голову несчастной назад. — А ты выглядишь довольно миленько. Пудришься или природа хоть где-то тебя не обделила? Я иногда поражаюсь, как люди вроде тебя думают, что щепотка порошка способна будет скрыть всякое уродство. Забавные же вы! Но, я отвлеклась, — Вриска усмехнулась собственному полету мысли и приготовилась ждать неминуемого ответа. — Если будешь немного любезнее и попросишь, то даже отпущу, а не сломаю твое прелестное горло, пташка. Ведь не так-то просто переступить всю свою гордость и вежливо, даже несколько униженно, просить о помиловании или прощении. Гораздо легче плюнуть в лицо, хмыкнуть и умереть с достоинством. Да только жить еще хотелось, отчего у Эйрин скрипнули зубы от горечи и злости. Иногда приходится идти на жертвы ради собственной шкуры. — Достопочтенная мисс как-вас-там-паучиха, не соблаговолит ли ваша прекрасная, изумительная натура освободить мое бренное тело из лап судьбы и самой смерти? Демонесса готова была поклясться, что не будь у нее достаточно времени и терпения, то сия просьба не успела бы закончиться. — Могу даже пообещать, что если ты перестанешь говорить так нудно и долго, то даже не убью тебя. Но это лишь с позволения Паучихи, таковы правила, — охотница освободила добычу из захвата и последняя смогла вздохнуть. Повиноваться хоть кому-то не входило в ее правила. Принципы, сотканные годами и обстоятельствами, не разрушатся в несколько мгновений, пусть сам демон стоит сейчас над душой. Несчастная потерла шею и более пристально посмотрела на "мучительницу". Бумага оставалась белой, но что-то внутри девушки загорелось, будто увидав давно упущенную возможность возродиться. Вечным огнем разразится талант и имя ее будет запечатано на устах как имя Величайшей. Сладкая сделка, предложение, от которого невозможно отказаться. — Так какова плата за твои услуги, Муза? Или каким именем тебя лучше называть? — в глазах уже читалось согласие, назови демон хоть цену в жизнь. — Зови меня Серкет. Или Вриска. Но лучше — Маркиза Спиннерет Майндфэнг, дорогуша, — смакует каждый слог собственного имени, словно то была печать величия и могущества. Имя королевы. Никто не мог поспорить с этим, ведь никто не выживал для этого, — если для тебя это не слишком сложно. А уж о плате мы договоримся, она придется тебе по вкусу. Но стоит для начала скрепить наш договор, доверие в моих кругах не принимают в оборот. Контракты на крови, продажа души и еще множество ритуалов старого колдовства, — Ампора прекрасно знала о сущности таких дел. Она подняла со своего места и повернулась к демонессе. Практически одного роста, какие совпадения в этом чудном мире только ни случаются. Эйрин думала, припасен ли у собеседницы специальный ритуальный нож или иное средство кровопускания. Или за бесчисленные века работы они придумали новый способ? Интуиция не подвела. Видимо из-за пламенной натуры паучихи ее губы оказались столь горячи. Поцелуй грубый, без капли милосердия или сочувствия, — лишь укусы и жестокий напор. Не оттолкнешь. Не задушишь, не свернешь шею, не упрекнешь в наглости, оттого злость кипела вулканом внутри, без выхода наружу. Казалось, смех паучихи был слышен даже так, вся комната наполнилась колким беззвучным смехом. Пальцы пришлось сжать в кулаки, иначе ногти вопьются уже не в собственную кожу. Но ради искусства и славы можно потерпеть. — Какая скука. Даже не попытаешься ответить, укусить или хотя бы что-то сделать. Я думала, творцы более экспрессивны, а тут, — отстранившись, Вриска фыркнула и с наигранным разочарованием посмотрела на Эри. Та переменилась в лице. Глаза будто ослепли, смотрели куда-то сквозь. Губы нашептывали словно заклинание, все в душе переменилось. Гнев отошел на второй план, уступил трон истинному вдохновению. Мелодия. Та самая, чистая и незабвенная музыка, прямо из глубины жаждущей души. Мучительница ее потеряла теперь всякое значение в этот момент, — наблюдает ли за ней, смеется или издевается. Нельзя терять секунды, пока благодать не скрылась вновь во тьме. Вместо какого-либо ответа Ампора развернулась, села обратно за стол и принялась за работу. Ручка царапала бумагу, строки превращались в сеть и опутывали всю бумагу. Лист за листом, страницы наконец-то наполнялись жизнью. Теперь ничего более не имело значения. Лишь работа. — Ладно, пташка, не буду пока мешать. Сделка совершена и как только настанет нужда, я вернусь вновь. Или же я приду, когда я захочу тебя навестить, так что будь добра к моему приходу хоть немного вспомнить о гостеприимстве, — Серкет услышала в ответ только бурчание, а после, подарив воздушный поцелуй пустоте, исчезла столь же тихо, как и появилась.