Память о тебе

Я всегда питал слабость к маю. Этот месяц навевал на меня лёгкую меланхолию и ностальгию. Видя что-то или кого-то, смутно напоминавшего о прошлом, я поддавался воспоминаниям. Например, сегодняшние лучи солнца грели мне спину и навевали те нередкие моменты, когда ты подходил ко мне сзади, обнимал за плечи и просил немного постоять так. Вернувшись домой после трудового дня, я по лестнице залез на антресоль и достал потрёпанный временем подарочный пакет с открытками внутри и старенькие металлические баночки из-под чая. В них с раннего детства я хранил вещи, при виде которых сразу вспоминались фрагменты прожитого. Взяв нужное, я потащил их на широкий подоконник, на котором и устроился, медленно разбирая коробочку одну за другой. В некоторых были монетки разных стран и годов, которые в детстве я коллекционировал. У меня даже был доллар, которым я очень гордился. В других - книга, к которой сильно пристрастился и когда-то перечитывал десятки раз, кольца родителей, разведённых двадцать лет назад, когда мне был двадцать один год, мамина бижутерия, доставшаяся ей от бабушки и отцовская перьевая ручка. Последнее - единственное воспоминание о родителях. Мы жили, не думая о друг друге. У каждого была своя жизнь, в которой они работали и приезжали домой ночевать. Беседы между нами были крайне малы. Редко кого-нибудь из них можно было застать в будни дни, а в выходные они отсыпались. Были ещё две коробки, которые не несли такую важность. Только самая большая, сделанная под книгу. На ней были выгравированы розы и бутоны, обвитые колючим стеблем. Подарил мне её ты. Хоть чай мне не полюбился, а именно его мы распивали в бесконечных беседах. Я до сих пор помню его странный аромат. Молоко и розы. Маленькая игрушечная машинка В те редкие дни, когда мне удавалось попасть к тебе в гости, я со скрытым восхищением разглядывал твои выпрошенные у родителей маленькие машинки. Я редко получал от своих какие-нибудь подарки, потому в этом плане я завидовал тебе. Не сильно, но завидовал. И как-то раз ты мне отдал одну из них. Сказал, что давно заметил, как я на них смотрю. Я тогда испытал неимоверное счастье и не удержался от громкого смеха, что для меня было редкостью. Часы, сделанные под антиквариат с цепочкой У нас с тобой отличалось чувство времени. Часы, минуты, секунды. У тебя они пролетали незаметно. Тебя поглощало любое дело, за которое ты брался, и время - последнее, о чём ты мог помнить. Меня же мучила каждая минута. Я никогда к чему-либо не писал особой страсти. Меня не интересовала учёба или хобби. Мне это было не нужно. Я просто подчинялся слову "надо". Я лишь мечтал поскорее покончить со всеми делами и остаться одному. Меня утомляло ожидание нужных часов, минут. И как назло, время отдыха ото всех и вся было ничтожно малым. Именно на эти часы я всё время смотрел и чего-то ждал. Долго, мучительно. Сейчас я понимаю, как время быстро летело. Те минуты, проведённые с тобой, стали бесценными... Тетрадь Я задавался вопросом: "Почему я твой лучший друг?" Дело в том, что я тогда не думал, что мы настолько близки, чтобы зваться друзьями. Нас связывали редкие беседы, насыщенные темами, интересовавшими нас в тот период взросления. И, как оказалось, в мыслях о нашей с тобой дружбе была доля смысла. А позже наша связь в десятки раз стала крепче. Ответ на этот вопрос пришёл ко мне, как сейчас помню, таким же тёплым, солнечным майским днём, в мои 15 лет. Был конец четверти. Все, как могли, подтягивали оценки, и я не был исключением. Школа почти опустела, и только несколько учеников бегало по учителям, вымаливая снисхождение. Я тогда подходил к лестнице, как услышал: - Слушай, а почему ты возишься с Сашей? Не могу понять. Какой-то аутист. Ни с кем не говорит, кроме тебя. Он даже учителям на вопросы не всегда отвечает. Всё время где-то витает. Не скажу, что меня его слова не задели. Это была бы чистая ложь. Меня тогда тяготило, что я нахожусь не на своём месте. Таким, как я, место рядом с одиночеством. Всё же атмосфера дома влияла на меня. Я осознавал, что мы были слишком разные. И вот кто-то это озвучил. Я притаился у стенки, ожидая твоего ответа. - Не хочу никого обидеть, но он единственный, у кого есть мысли, - ответил ты. - А у других нет? - голос был слегка оскорблённый. - Есть, но не те. Уникальность его мыслей в том, что они совпадают с моими. Я был настолько тронут, что проронил слёзы на тетрадь по географии. На ней до сих пор видны сухие пятна размытых чернил на 23 странице. Я провёл по ним и не сдержал тоскливой улыбки. Но даже после этого дня меня не унимали мысли о нашей дружбе. Все они накапливались, и в один момент я не выдержал их давления и высказал всё. Тогда, стоя за школой и куря сигарету, ты молча выслушал и какое-то время молчал, сосредоточенно глядя на меня. А затем произошло то, чего я не ожидал. Ты ударил меня. Со всей силой. И заорал: - Да плевал я на это! Кому какое дело! Мне не нужны друзья, которым место указывают! Мы друзья, и неважно, кто что думает. Это их не касается! В конце концов, не им выбирать, кто мне подходит в друзья, а кто - нет! - бросив и потушив сигарету, ты развернулся и ушёл. Мне стало стыдно. Очень стыдно. Как никогда раньше. Я засомневался в нашей связи. Я не должен был поддаваться чужому мнению... После того дня вопрос о дружбе больше никогда не поднимался. Ты был уверен. И я. Мягкий бежево-белый мишка среднего размера (он не поместился в коробку, потому он пылился рядом с коробками чая) Помнится, когда ты мне его вручил, я сильно возмутился подарку: - Я же не девчонка! - и демонстративно отвернулся, а ты звонко засмеялся, зная, что мне понравилось. И это злило. Ты меня знал. Мои мысли, чувства, поведение. Ты всё знал. Мы были настолько близки и понемногу узнавали друг о друге что-то новое, ещё неизведанное. И как ни странно, мы не уставали от общества друг друга. Никогда. Вспоминая тебя, я понимаю людское стремление к тебе. Ты был настоящим, живым. Таким, каким не был никто из нас, твоего окружения. Как бы мы не хотели, а стать такими же никогда бы не смогли, потому и тянулись к тебе, словно подсолнухи к солнцу. Да, именно. Солнце. Ты грел наши души своим пониманием, улыбкой и звонким смехом. Как бы ни было плохо, с тобой всё уходило на второй план. Старая потрёпанная книжонка Зимой, когда нам было холодно доходить от дома до школы и обратно, мы ездили на автобусах. Ты тихонько спал, вставив в ухо один наушник, а я со вторым читал книгу, выпущенную ещё в далёком 1982 году, когда она стоила 3 рубля 60 копеек. Это, пожалуй, единственное, что я о ней помню. Как бы я ни пытался понимать читаемое, я постоянно отвлекался на твоё спящие лицо и играющую песню. Тогда я чувствовал полное умиротворение, спокойствие. Если раньше меня беспокоило всё происходящее, то тогда, с наступлением отрочества, всё стало неважным. Я наслаждался полётом времени, глядя, как ты меняешься. Всё больше бесед проходило на моей всегда пустующей кухне. Гербарий, спрятанный в середине той книги На развороте 186 и 187 страниц лежал засушенный гербарий. Маленькие светло-фиолетовые цветочки. С виноватой улыбкой ты протянул мне их, тогда, в больничной палате. Из-за тебя я в конце учебного года сломал ногу. Ты дурачился с другими ребятами, а я преспокойно спускался с лестницы, как ты выбежал на неё и случайно толкнул меня спиной. Я так в жизни не орал. Хорошо помню, как было светло в палате: занавески не были отдёрнуты и в широких солнечных полосах плавали пылинки. Я наблюдал за ними, таким образом избавляясь от скуки. Ты тихонько постучался в дверь и вошёл. Лица твоего не видно было из-за сорванной сирени, но я знал, что это ты. Больше некому было меня навестить... А ведь ты спровоцировал мои чувства. Не было бы того поцелуя у подъезда, не было бы ничего. Но нет. Ты предпочёл пощекотать мои нервишки. Заставил думать о тебе не одну неделю, не высыпаясь толком. Всего какой-то поцелуй и широкая улыбка после него дали такую мощную искру. А вскоре ты поджог мои чувства окончательно. Из статуса "друзья" мы постепенно перешли в "любовники". В проём приоткрытой двери вошла Флешка и устремилась ко мне, чтобы потереться от ногу, свисавшую с подоконника. Ты помнишь, как мы её нашли? Возвращаясь из школы, я заметил под балконом первого этажа на подстилке мяукающего котёнка. Каждый раз проходя мимо него, у меня сердце сжималось. Его я взять к себе я не мог. У отца аллергия на всё пушистое. Я попросил тебя идти другой дорогой от школы до дома. Ты не оставил эту просьбу без внимания и спросил. Пришлось всё рассказать. Тогда ты, выслушав меня, с воинственным лицом помчался за котёнком, а по дороге меня отчитывал за мою якобы бесчувственность, зная что причиной была вовсе не бессердечность. Но ты был настолько возмущён, что, окончательно отчитав меня, принялся и за тех, кто подкармливал беднягу, но не брали к себе, и тех, кто вообще оставил его. А потом понеслось о людской жадности, стерилизации бездомных кошек и беспечности не углядевших за своими котами хозяев. В тебе бушевала жажда справедливости. В конечном счёте котёнка ты взял себе. Он оказался особой женского пола, и ты назвал её "Флешкой" по неведомой мне причине. Осколок от тарелки Когда пришло время поступать в университет, я не знал, куда податься. Сидя у тебя в гостях, твоя мама на своём примере рассказала три пути в такой ситуации. Поступать на прибыльную профессию; на то, что лучше всего получается, наплевав на мизерную зарплату; или с другом за компанию. Я выбрал последнее и поступил вместе с тобой. На совершеннолетие отец подарил тебе квартиру, в которую мы переехали из-за близости к институту. Тогда начался новая стадия наших отношений. Меня замучила навязчивая мысль, что ты устаёшь от меня. Мы слишком хорошо друг друга узнали. И я начал ревновать тебя, несмотря на твою ласку в постели. Ревновал к новым людям, которых ты ещё не успел узнать. К тем, с кем тебе, по моему мнению, было интереснее. Ты же вёл себя, будто ничего не происходило. Будто не разрасталось между нами невидимая стена. Или ты и вправду не замечал. Возвратившись после пар, я начал аккуратненько заводить тему на счёт происходящего, плавно перешедшую в скандал. Закончился он бурным сексом. После того дня ты не давал мне сомневаться в твоей верности каждую ночь... Я оставил себе осколок тарелки, которую в тот день разбил. Уже после окончания учёбы твоя мама мягко намекала на брак. Она хотела внуков и всё чаще говорила об этом напрямую. Устав от увиливания этого разговора, ты раз и навсегда дал понять, что сам разберёшься со своей личной жизнью и не позволишь совать в неё нос даже собственной матери. Чего ты не любил, так это излишнее внимание к делам, касающихся лично тебя. Дальше начались спокойные мирные деньки, насыщенные работой и обществом друг друга по вечерам и ночам. Мы всё так же пили тот чай с ароматом молока и розы... Но не всё долговечно... Оторванный искусственный цветок В тот ужасный день, после которого ты бы никогда меня больше не обнял, я не плакал. Твой отец, брат, мама. Все они рыдали. Они быстро приняли жестокую действительность. Но не я. Я не мог принять твоего ухода. Только не это. Тебя не могла отнять у меня какая-то автокатастрофа. Нет. Не могла... Мы никогда никому не заявляли о наших отношениях. Мне было неудобно появляться с тобой в гостях твоих родителей, но ты убеждал меня, что так лучше. Не будет воплей, бездумной ненависти и отвращения. Мы решили сохранить их спокойствие. Под конец того тяжелого дня мы стояли с твоей матерью в прохожей их квартиры. Мысль, что ты больше не войдёшь в этот дом вновь, доводила её до слёз. Руками закрыв лицо, она всхлипывала. - Я его любил... - произнёс я, обнимая её. Она громко взвыла и обняла меня за плечи, крепко сжимая пиджак маленькими ручками. Мои слова казались ей утешением, но для меня это было признание. Я лишь не стал уточнять, какая это была любовь. Я просто признался, и не имело значения, как воспримет это она. Вскоре я переехал в твою квартиру. Твои родители разрешили там жить, пока она не понадобится твоему брату. После произошедшего время вновь стало меня мучить. Мне уже казалось, оно не медленно идёт, а окончательно остановилось. Оно двигалось, только когда я думал о тебе. А так было каждый вечер. Я не мог принять, что ты не придёшь с работы, не поцелуешь меня, не выпьешь чаю и не поговоришь о прошедшем дне. Я всё так же, незаметно для себя, ждал тебя. Твоего прихода. Будто ты всё ещё здесь. Со мной. Но как бы долго я не ждал, ты не приходил. Моё ожидание переросло в депрессию. Я не спал ночами, почти не ел. Вскоре и работать толком не смог. Начальство оплатило курс лечения у психиатра и направило меня туда. Эти лекарства заставили меня принять твой уход. Заставили. Ты бы знал, как я истосковался по тебе. И Флешка. Она две недели плакала у входной двери. Звала. А затем сдалась. Как и я. - Я люблю тебя... - прошептал я, крепко прижимая к себе железную коробку из-под чая. Я зажмурился, чтобы хоть на мгновение представить твоё присутствие. Мы столько всего не успели. Да. Эта любовь была похожа на сон. Самый сладкий и самый короткий сон. Сколько бы у меня ни оставалось вещей, напоминавшее о тебе, на то они и вещи, что не вечны. Во мне появилось противоречие. Я иногда поддавался желанию прийти к нам домой и обнаружить пожар. Ничего бы не осталось. Ничего. А с другой стороны я не могу потерять столь важные вещи. Единственное, что будет всегда со мной, это память. Память о тебе...