Тайна

Взросление — это переход от «Ой, как на папку похож!» до «Сука, весь в отца!»

      Рыжий котёнок.       С невероятно большими невинными глазами цвета грозового неба.       И улыбкой ласковой, словно солнечные лучи, сексуальной до чёртовых мурашек, дрожи по всему телу.       Или это он медленно сходит с ума?       Скрипя зубами, Тони Старк в сотый раз перечитывал письмо, полученное после смерти давнего друга отца. Старого как пень, продымлённого кубинскими сигарами маразматика, который, наверное, был старше дубов в национальном парке и упёртее стада горных баранов. Иначе как объяснить то, что столько лет скрывал от него рождение Джоанны? Анни, как он называл её в строчках зачитанного до дыр послания. Подарка с того света, не иначе.       Старк отлично знал, что говорят про него за спиной как подчинённые, так и те, кто считал себя если не его друзьями, то приятелями уж точно — миллиардер, гений, засранец, чёрствый эгоист и герой. Последнее не всегда. Некоторые ещё ублюдок добавляют. В переносном смысле, конечно. И это даже не бесит, потому что во многом правда. Однако узнать, что отец, являвшийся всегда примером, которому не смог подражать, вовсе не так идеален — это было ощутимым потрясением. И только началом череды тёмных открытий, которые помогли узнать с другой стороны не только его, но и самого себя тоже. Хотя, казалось бы, какую из своих гнилых, идеальных, амбициозных сторон он не знал прежде? Оказывается, такая была — он был ещё более распущенным мудаком, чем считал себя сам, потому что влюбился, впервые по-настоящему, к хренам раздери, в собственную сестру. Сводную. Единокровную. По отцу, который, оказывается, погуливал от матери и даже исхитрился состругать себе дочь, которая родилась в аккурат за месяц до его гибели. А ещё сбагрить её на попечение друга, взяв с того слово до гробовой плиты хранить в тайне её появление на свет. Тот и хранил. За каким чёртом, спрашивается? Может, если бы он узнал о ней раньше, если бы видел как она растёт, то и отношения у них сложились бы по-другому?       Столько лет злости, отчаяния, гнева на несправедливость судьбы, на то, что остался один, без семьи, стремления доказать, что он, Тони Старк, может больше, чем от него ожидают те, кто считает его лишь прожигателем жизни. И всё для того, чтобы узнать, что родной человек у него всё же есть, что кто-то спрятал его сестру.       Умом Тони понимал, что Митч Стратфорд не был виноват, он лишь верно исполнял волю отца, который пожелал сохранить появление на свет незаконно рожденной дочери в тайне. Однако, тогда он ещё не знал, что сам он погибнет через месяц, а его любовница, мать девочки, спустя год получит в дорожной аварии травмы, несовместимые с жизнью. Митч должен был сразу всё ему сообщить, однако старик предпочёл вывезти свою подопечную в Швейцарию и там растить до совершеннолетия. Снедаемый тоской по родине, он не так давно вернулся назад в штаты, где вскоре и упокоился, не забыв сделать хотя бы один разумный поступок в своей жизни — отправить письмо. Остальные его действия разумными Тони уж точно не считал.        Анни считала старого маразматика дедом и искренне плакала на похоронах, а он стоял у кладбищенской ограды, впившись взглядом в её бледное, осунувшееся личико, и не мог сократить шагами разделявшее их расстояние, потому что ещё не привык к мысли о том, что на этом свете у него есть сестра. Наверное слишком зрел или скептичен, или Бог знает что ещё, но и потом Тони не смог этого сделать. Точнее, он прекрасно осознавал кто она, видел отдельные схожие черты, однако не наступил себе на горло, не удавил в зачатке зародившееся к ней чувство. Прежде он никогда не влюблялся. Казалось, очерствевшее, израненное сердце просто не способно на это, а потому, когда оно ожило, забилось быстрее, не стал сопротивляться. Потому что эгоистично упивался этим ощущением, сходил с ума, но не чертил себе границ.       Никаких границ. Потому что знал, что не сможет сдержаться. Лгать себе бессмысленно, и он не лгал. Он просто начал с того, что стал регулярно захаживать в её кондитерскую. Подумать только, его сестра увлечённо изготавливает сладости и устраивает детские праздники, хотя трастовый фонд, открытый на её имя отцом, так велик, что можно прожить всю жизнь безбедно, не работая и разъезжая по дорогим курортам. Однако его сестра была другого склада, совершенно ему непонятного, но интересного. Она вставала ни свет ни заря, чтобы после небольшой пробежки по ближайшему скверу замесить тесто для булочек, за которыми заскакивали перед лекциями студенты, затем целый день пекла торты и пирожные, а в выходные, которые, несмотря на наличие нескольких помощников, позволяла себе крайне редко, ходила в музеи и кино. Он много знал о ней, потому что следил, стал почти одержим, а потом, одним пасмурным осенним вечером подарил цветы.       Уже считавшая его постоянным клиентом своей кондитерской, Анни улыбнулась так светло, что в груди что-то остро кольнуло. Старк в который раз почувствовал себя мудаком, но это не отменяло страстного томления, которое он испытывал по отношению к ней. Слово за слово, незатейливыми шутками он вызвал её смех и, не в силах налюбоваться тонким изгибом шеи и точёными скулами, позвал на свидание.       Звонкий как колокольчик смех девушки оборвался, взгляд потемнел и на отчаянный миг показалось, что она знает о том, кто он, знает, что этот сумасшедший — её брат, старший сын её отца. Неужели Митчел всё рассказал? Однако нет, это было смущение, робость, неожиданная для её двадцати четырёх лет, а потом Анни согласилась и началось то безумие, которого он так желал — посреди промозглой осени расцвела их весна.       Привычка иметь дело с женщинами совсем другого склада сыграла злую шутку, Тони сорил деньгами, соблазняя дорогих шлюх, всю жизнь делал это легко и умеючи, однако оказался растерян перед худенькой восторженной девчонкой, которая предпочитала дорогим ресторанам походы в парк, а вместо танцев в клубах любила кружиться на карусели. Она сводила его с ума, возвращала в давно забытую, потерянную юность, опьяняла без доз алкоголя, давала почву под ногами, позволяя чувствовать себя таким живым, каким никогда не чувствовал прежде.       Его родная. Сестра. Возлюбленная. Желанная. Никогда бы не поверил, что так может быть. Если бы не испытал.       Первый поцелуй, когда она, испугавшись грома собиравшейся грозы, спряталась в его объятиях, был упоителен. Губы Анни были мягкими и податливыми, она льнула к нему, отвечала на ласку, а вокруг бушевал ветер, от которого спасал салон автомобиля, в котором Тони отвёз её домой.  — Хочешь чаю? — спросила девушка, когда лифт доставил их на её этаж, и, достав ключи, отперла дверь квартиры.  — Лучше кофе, — пройдя вслед за ней в гостиную, Тони не был удивлён простой и уютной обстановке: в этом была вся Анни — роскоши она предпочитала что-то более потрёпанное, но мягкое и тёплое. Она явно не в их отца, значит, в свою мать. И сейчас он прекрасно понимал измену отца — тут было от чего сойти с ума. Любой мужчина ищет в женщине тихую гавань и уютное тепло, другое дело, что не каждая нынче может их дать. — Без сахара.        Когда Анни вернулась с чашкой, он стоял у окна, наблюдая за тем как ветер уносит пепел сожженного только что письма — никто никогда не узнает тайну, которую оно хранило. Никто кроме него. Ему плевать. Главное это любовь, поселившаяся в сердце, страсть, что будоражила кровь. И виной всему его юная сестра.  — Подойди, — хрипло приказал Тони. Но прежде, чем она успела сделать хоть шаг, сам оказался рядом и, забрав из тонких пальцев ароматный напиток, отставил его на столик.  — Уже не хочешь? — она свела тонкие брови пытаясь понять, что стало причиной изменений в его настроении. — Слишком горячий? — Не горячее меня.  — Даже так? — Анни ответила улыбкой на полыхнувший страстным пламенем мужской взгляд, а затем, смутившись, отвернулась к окну, которое он только что закрыл. — Отсюда прекрасный вид по утрам, солнце…  — Ты — моё солнце, — Тони привлёк её к себе как несколько минут назад в парке, ощутив как тонкий, дурманящий запах духов, так и скованность, неловкость девичьих движений. — Обещаю, мы обязательно полюбуемся отсюда рассветом, к тому времени у тебя точно не будет повода так робеть.       Ответом на наигранно удивлённый взгляд Анни стал такой крепкий поцелуй, что девушка протестующе застонала. И всё же не отстранилась. Она отвечала ему, возвращала ласки, была такой пылкой, словно не смущалась ещё минуту назад, и это безумно заводило, заставляло желать её ещё сильнее. Она хотела его так же, как и он её, это было очевидно и это тем более отменяло все тайны и секреты прошлого, потому что для него они ни разу не имели значения, а она их не знала и никогда не узнает.       Продолжая исследовать в поцелуе мягкие губы сестры, Тони поднял её на руки и направился туда, где в его понимании должна была находиться спальня.  — Налево, — подсказала Анни, целуя его шею над краем белой рубашки, и это стало последней каплей, точкой невозврата, когда у него окончательно снесло крышу.       Глухо застонав, Старк едва рассмотрел, где в освещённой лишь светом уличных фонарей комнате находится кровать и, уложив драгоценную ношу на подушки, накрыл её своим телом, увлекая в новый, захватывающе жадный поцелуй. Было жарко, мир вокруг плавился, истекал вулканической лавой, а он, не церемонясь расстёгивал, снимал, отбрасывал прочь одежду девушки, дюйм за дюймом обнажая её восхитительное стройное тело, покрывая быстрыми поцелуями нежную кожу. Ахнув, Анни выгнулась навстречу, когда, справившись с чашечками белья, он, уколов щетиной, приник к её небольшой груди, втянул в горячий рот затвердевший как камешек сосок. Ей нравилось, постанывая, зарываться пальцами в его отросшие тёмные волосы, она выгибалась навстречу, льнула теснее, словно не понимала, что этим лишь усугубляет пожар в его крови, делает его невыносимым, невероятно болезненным, всепоглощающим. Никогда прежде страсть не будоражила так сильно его давно пресытившуюся натуру. Никого прежде Тони не желал не только телом, но и гулко колотившимся в груди сердцем. Это было непривычно, дискомфортно, опьяняюще прекрасно. — Тони, — протестующе выдохнула она в его губы, когда он отбросил последнюю деталь её одежды — кружевные трусики, а сам всё ещё оставался полностью одетым, не считая расстёгнутых на рубашке пуговиц. — Я хочу чувствовать тебя.  — Везде? — коварная усмешка коснулась его красиво очерченных крупных губ, а когда сестра опрометчиво быстро кивнула, длинные пальцы огладили её плоский животик, спустились вниз, лаская сокровенные складочки так умело, что из горла вырвался нетерпеливый стон. — Громче. Я хочу знать, как сильно ты меня хочешь.  — Ещё… — закусив губу, она подалась навстречу его руке, подрагивая от удовольствия, когда пальцы, надавив, проникли в узкое, увлажнившееся от желания отверстие. — Умоляю… Я хочу ещё…  — Моя нетерпеливая девочка, — любуясь тем, как она поднимает узкие бёдра навстречу его движениям, Тони поцеловал её в уголок губ, а затем, отстранившись, поднялся, чтобы освободиться от одежды. — Ты сводишь меня с ума.  — Ты меня больше, — подрагивая от охватившего тело нетерпения, Анни с удовольствием любовалась тем, как обнажается его красивое поджарое тело. — Гораздо больше.  — Вряд ли, — раздевшись, он испытывающе взглянул на неё и протянул руку. — Но если хочешь, докажи.       Покинув кровать, она спряталась в его объятиях, прижалась к мускулистой груди, встав на цыпочки, поцеловала такие желанные губы. Он отвечал, всё ближе притягивая её к себе, почти до боли втискивая в себя, сжимая пальцами упругие ягодицы. Она действовала на него сильнее любых наркотиков, которые он пробовал в молодости, по коже побежали густые мурашки, когда девичьи губы коснулись сначала шеи, потом ключиц, потом обласкали маленькие соски, скрытые в густой поросли курчавых волос. Влажный язык опалял страстной лаской, опускаясь ещё ниже, она встала на колени, так что его давно окаменевшее от возбуждения естество едва не упёрлось ей в лицо. Тонкие девичьи пальцы обхватили его, провели вверх-вниз по бархатистой коже, нежные губы вобрали головку, заставив зарычать от нестерпимого удовольствия, толкнуться глубже в горячий влажный рот. Так глубоко, как она могла принять его, не прекращая своих бесстыдных ласк.       Пальцы зарылись в непокорные рыжие пряди, притягивая ближе к себе, упиваясь лаской юркого язычка. Тони двигался всё быстрее, глубже проникал в горячее тепло её рта, сходил с ума от острого наслаждения, но долго выдержать не смог и с глухим рыком снова подхватил сестру на руки и бросил на уже смятую постель. Нетерпение было столь велико, что, оказавшись сверху, он одним резким движением раздвинул её ноги и вошёл, в засос целуя припухшие сладкие губы. Она дрожала в его руках, движения навстречу были столь восхитительно порочными, что, уже не сдерживаясь, он глубоко вколачивался в желанное тело. Слишком быстро, слишком грубо, но крышу сносило так, что по-другому уже не мог. Анни хваталась за его покрывшиеся испариной скользкие плечи, принимала рваные поцелуи, подставляла им изящную шейку; постанывая, звала его так неистово, что весь мир остался за гранью их страсти, и остановиться, изменить хоть что-то он уже не мог, даже если бы захотел. Кульминация была так близка, что, погружаясь в узкое тепло всё быстрее, Тони проник рукой между их телами и стал ласкать её напряжённый клитор, чтобы успела взорваться в огне удовольствия раньше него. Её оргазм был подобен маленькому шторму: она вскрикнула, забилась под ним, и не было ничего острее и прекраснее того наслаждения, которое он испытал, изливая семя в её сжимающееся лоно…  — Моё солнце, моя жизнь, — шептал Старк позже, лёжа на боку, сжимая в объятиях её утомлённое страстью хрупкое тело.       Согретая теплом его рук и одеялом, сестра быстро уснула. Он же ещё долго любовался её точёным профилем, целовал мягкие рыжие кудри, гладил фарфоровые плечи, а в голове вертелась лишь одна мысль — никто и никогда не узнает тайну его отца, которую так берёг Митчел. Никто и никогда, потому что он не позволит разрушить смысл, который так поздно появился в его жизни, хрупкое счастье, тепло и уют тихой гавани, в которой можно укрыться от хлёсткий будней и сражений Железного Человека.