Фетиши. Укусы

Мне нравится смотреть на него. Мысленно оценивая гладкость кожи, жесткость щетины, твердость мускулов и возбуждения. То, что он возбудится, когда прикоснусь к нему, я не сомневаюсь. Это высечено на камне еще до истоков времен. Этому быть. Как бы объяснить? Я всегда придерживаюсь позиции — бери от жизни все, что плохо лежит, а что лежит хорошо, положи плохо и возьми. У Миши не было шансов на спасение, как только он появился в зоне моей видимости. Я стал одержим идеей обратить его на темную, то есть голубую, сторону отношений. Не обращал внимания на его пассий, которые казались мне все одинаковыми, словно только что сошли с конвейера, старался оказаться с ним рядом в самый неподходящий момент, почувствовать его присутствие, радоваться его мимолетному вниманию. Но мне было мало. Я желал его. Я заставил его усомниться в своей ориентации, когда впервые прижал в холодном промозглом закутке за домом к стене и поцеловал. Орал он тогда знатно, угрожая истребить мой род до седьмого колена с целью предотвращения моего размножения. Брыкался, пихался, кусался, но ни разу не ударил. Это был знак. Я долго вжимал его челюсть в череп в надежде, что он все-таки сдастся и разожмет зубы, но это, наверное, был слишком смелый для него шаг, и он остался при своем мнении. Я пообещал ему, что он будет стонать и просить продолжения, как только выдастся шанс, он послал меня в пешее эротическое путешествие и демонстративно плюнул на землю передо мной. Ох, как же я хотел его в тот момент. Сопротивляющегося, яростно вырывающегося, матерящегося. Но решил, что нужна точка, на которую можно будет давить в будущем. — Если ты хоть кому-нибудь расскажешь об этом — ты труп, — заявил Миша, выгибаясь подо мной, — я натурал. — Заметно, — ответил я, впиваясь в его ягодицы, — не ерзай, я выпадаю. — Заткнись, — он уткнулся в подушку, отчаянно пытаясь скрыть свое смущение, а мне было так хорошо от мыслей, что сейчас он податливый, мягкий и готовый на все в моих объятиях, с моим членом в… В общем, я был самым счастливым человеком на земле, только осознавая, что обладаю им. Точку я нашел в следующий раз, когда поймал его после работы и уволок силком к себе в машину, пихая на заднее сиденье и наваливаясь сверху. Он не кричал в этот раз, чтобы не привлекать внимание, а только сопел и молча отталкивал мое лицо от себя. Тогда я спустился к его животу, задирая рубашку до самой груди. Идеальный. Захотелось оставить свой след или просто сожрать, чтобы никому не досталось. Тогда я впервые укусил его. Несильно, но то, как он застонал вывело меня из равновесия. Это был довольный стон возбуждения. Я посмотрел ему в глаза, в которых тут же мелькнул страх разоблачения, и улыбнулся. «Теперь ты мой», — пронеслось в голове. — Пусти, сука, — рычал он, стараясь заправить рубашку в штаны и прикрывая видимую уже эрекцию. — Тебе нравится, когда кусают? Тащишься, наверное, от «Сумерек», — усмехнулся я, вставая и подавая ему руку. — Пошел нахуй, — он даже не посмотрел на меня, стыдливо отворачиваясь и пряча глаза. — В этом нет ничего плохого, — заверил я его, — хочешь, еще укушу… или откушу что-нибудь? Он вдруг рванул вперед, отталкивая меня в сторону и побежал прочь с парковки. «Далеко ли собрался?» — улыбнулся я ему вслед. Весь следующий день я пытался изучать этот невинный фетиш, зарываясь по горло в статьи о психологии, сексологии и даже физиологии. Выяснил много интересного, но ничего конкретного. Нужно было понять, насколько далеко с этим можно зайти, то есть как сильно сжать челюсть. Вечером я ждал его возле подъезда, намереваясь во что бы то ни стало покусать вожделенное тельце, раз оно стонет и трепыхается от этих действий. Миша возвращался с прогулки, где, помимо насекомых, подцепил еще и девушку. Вот ведь, думает, сможет избавиться от меня так просто. Девушка висла на нем, отказываясь передвигаться самостоятельно, постоянно хихикала, даже, клянусь, похрюкивала от удовольствия и рассчитывала на интимную близость с этим неприступным мачо. Я стоял, привалившись к машине плечом, наблюдая за ними и готов был броситься в атаку, чтобы украсть его, как он обратил на меня внимание. С моего места я даже заметил, как Миша сначала побледнел, потом позеленел и трясущимися руками принялся искать ключи. По закону киношных маньяков я смотрел не отрываясь на его жалкие попытки спастись, затем посчитал про себя до десяти, глубоко вдохнул и двинулся к ним самой вальяжной походкой, что была мной изучена. — Миша, — сказал я, подходя ближе и замечая, как он шарахается в сторону, отталкивает от себя ничего не понимающую девушку и начинает с удвоенной скоростью шарить в карманах, — я ждал тебя. — Пошел нахуй, — снова отправил он меня и нашел ключи. — Ну, при даме так выражаться, — покачал я головой, — нехорошо. — Оставь ты меня, — взмолился он, — я вот с девушкой встречаюсь. Девушка, которая все это время молча наблюдала за нами, встрепенулась от последней фразы, довольно заулыбалась и вновь вцепилась ему в руку. Это немало позабавило меня. — Хорош, — сказал я, оглядывая его, — может поговорим? — Не буду я с тобой разговаривать, — осмелел Миша, — я с педрилами вообще дел не имею. — Еще немного, — простонал Миша, сильнее прогибаясь в пояснице, — вот так хорошо. — Рад помочь, — я еле сдерживал напряжение, скопившееся в яйцах, чтобы не извергнуться в него раньше времени. Наклонился к его спине низко, почти утыкаясь в лопатку носом и прихватывая кожу на ней зубами, с силой сжал челюсть, ощущая, как прокусываю, и рот наполняется кровью. Он заскулил, принявшись тут же дергать плечами, но меня это не проняло и я продолжил. «Вот тут ты допустил фатальную ошибку», — подумал я и, резко развернувшись, отправился к машине, чтобы со злостью пнуть дверцу прежде, чем сесть внутрь. А он торжествовал. Я это чувствовал спиной. Он, наверное, только не скакал от радости, пока я удалялся. Когда они скрылись за дверью подъезда, я посмотрел на себя в зеркало заднего вида и решил, что сегодня докажу ему, что не такой он и натурал, каким притворяется. Дал им пятнадцать минут на прелюдию. Пусть думает, что все под контролем. Когда увидел дедка, шедшего к подъезду, то рванул к нему бегом, чтобы успеть проскочить следом. И вот я внутри, осталось выяснить номер квартиры. Начать можно с первой по порядку и обзванивать каждую, пока он не появится на пороге. — Мишка, хамло, — ворчал дед, поднимаясь, — опять, поди, дверь не закрыл. Я затаил дыхание и последовал за ним. Дверь в карман на втором этаже была только прикрыта, и дед принялся ворчать еще сильнее, пока разувался. — Пожалуйста, не так сильно, — прохрипел он, — мне больно. — Прости, — я снова укусил его, но уже за другую лопатку, старательно и с усердием вжал зубы в его кожу, чтобы оставить еще один из тысячи других следов. Стремился проникнуть как можно глубже, чтобы затеряться в нем. Хотел, что бы следы моих зубов, высеченные на нежной коже, остались с ним на всю жизнь. — Да, — выдохнул он, — вот так! — Кто? — раздался недовольный голос спустя минут пять настойчивых звонков. Я молчал, прикрыв дверной глазок ладонью и прикидывая, осмелится ли он открыть вслепую. — Да, кто, блять? — рыкнул он, распахивая передо мной дверь. Даже объяснять не стал, просто схватил его за руку и вытащил в подъезд прямо в трусах и носках. Забавно, неужели он думает, что со мной в постели сможет сохранить хотя бы одну деталь одежды? Укус за нижнюю губу, за подбородок, за плечо. Он пытается меня отпихнуть, но не так, чтобы сильно, иначе у него бы получилось. Запрокидывает голову назад, подставляя шею для поцелуев-укусов. — Там… — тихо стонет он, — там… — Заткнись, — прошу я, — просто закрой свой рот. У него нет шансов. Девушка вышла спустя минуты две нашего с ним петтинга и взвизгнула, ужаснувшись открывшейся ей картине. Она даже руки вперед выставила, опасаясь, наверное, что мы оба можем на нее накинуться, перевозбудившись друг от друга. — Так вы оба педики! — крикнула она, хватая сумочку и выскакивая из квартиры, — все ясно теперь! Извращенцы! Не звони мне! — Он даже имени твоего не запомнил, дорогая, — рискнул сказать я, за что был награжден пинком в ногу. Мог ведь по яйцам ударить, но не стал. У него нет шансов, зато есть у меня. Мы ввалились в квартиру, только заметив первого бдительного соседа на площадке. Миша держал меня за волосы на затылке, больно оттягивая назад, а я крепко вцепился в его талию, скользя по обнаженной спине с нескрываемым удовольствием. — Пошел отсюда, пока я тебя не прибил, — выдохнул он мне в лицо. — Я вижу, чем ты собрался меня прибить, — ответил я, хватаясь одной рукой за его стояк, — померяемся? — Пусти, — он отпустил руку, сжимавшую волосы и принялся отдирать меня от своего сокровища, — пусти, говорю! — Неа, — я облизнул губы, — дашь попробовать, тогда пущу. — Я не педик, — прозвучало скорее как мольба, но обращенная, судя по запрокинутой голове, к небесам. — Вижу, — согласился я, опускаясь на колени перед ним. Он прикрыл глаза и шумно задышал, как только я коснулся губами головки. А если укусить? — Пожалуйста, — простонал он, — еще... Я молча вбивался в него, только бы не порвать, иначе его первый раз будет и последним, а покидать это тело я не желаю, только начав им обладать. Он напряг руки, упираясь локтями в диван, приподнялся, чтобы, видимо, сменить угол, вдруг охнул, падая лицом в подушку. — Что? — испугался я, останавливаясь. — Идиот, — прошипел он из своего убежища, — заканчивай уже. Наши отношения стали напоминать игру в теннис. Миша пытался отбить каждую мою подачу злобой и недовольством, в то время, как я давал ему по потребностям. За это он исправно стонал, позволял делать ему минет, но на большее не решался. Спустя месяц нервотрепок и моего непроходящего желания, я почти сдался. — Ты долго будешь динамить меня, натурал? — спросил я как-то, полоща рот в его ванной. — О чем ты? — он продолжал сидеть на полу, привалившись к стене с выпущенным достоинством на обозрение. — Я вообще-то не пылесос, чтобы… — Пошел ты, — немедленно среагировал он, — я тебя ни о чем не прошу. Приходишь сам, сосешь… — он умолк, устыдившись, видимо, своих мыслей. — Ну да, — кивнул я, сплевывая ополаскиватель для рта в раковину, — самостоятельный потому что. — Я тебе ничего не должен, — буркнул он, заправляя член в штаны, — тебя никто не просит. — Смотри, — предупредил я, — мое ангельское терпение на исходе. Выйдет однажды так, что я тебя изнасилую. Он испуганно взглянул на меня и шумно сглотнул. Не люблю действовать угрозами, но в случае с Мишей все зашло слишком далеко. Влюбляться я не планировал изначально, просто хотел к себе в коллекцию еще одного натурала, который так рьяно заливает мое лицо и руки спермой, забывшись в наслаждении. Сейчас же, глядя в полные ужаса глаза, я готов был кинуться к нему, прижать к груди и успокоить, но сдержался, только холодно отпихнул ногой его обувь, чтобы не мешала. После этого разговора Миша пропал. На звонки не отвечал, дверь не открывал. Спустя часа осады его жилища дверь кармана мне открыл дед, который доступным языком объяснил, что Миша, сволочь, уехал куда-то, блять, надолго, потому что дал ему ключи от своей квартиры. И чтобы я шел нахер, потому что мешаю. Я сжал в бессильной злобе кулаки. Сбежать удумал? Ему действительно удалось скрыться на долгий месяц, в ходе которого я почти сошел с ума, стал одержим мыслью вернуть его, прочесывал близлежайшие от его дома дворы, заявлялся к нему на работу, даже с начальником познакомился, но тот огорошил меня известием, что он уволился. Коллеги смотрели на меня с жалостью сетуя, что производительность моего отдела достигла небывалых низов. Я ненавидел себя, проклинал каждый день, каждый час. Больше всех на свете презирал, избегая зеркал и других отражающих поверхностей, метался, загнанный в угол, готов был выть на луну и биться головой о стену. Сильно похудел, потому что даже есть не мог нормально, силой заталкивая в организм ненавистные углеводы, чтобы не рухнуть в обморок. Быть с ним и упустить. После месяца самоистязаний, я, заросший бородой, исхудавший и регулярно невысыпающийся, рискнул сходить в местный бар для сексуальнх меньшинств, чтобы попытаться развеять его образ. Мальчик, которого я снял, был готов целовать мне ноги и вилять хвостом. Прижимался ко мне гибким телом, запускал руку в надежде найти возбуждение, но натыкался только на мягкость и равнодушие. Я был противен сам себе. Когда вышли из такси и отправились ко мне, я на секунду задержался на парковке, оглядывая детскую площадку, где заметил какого-то позднего бомжа, сидевшего на песочнице. Бомж повернул в мою сторону голову и замер. — Пошли уже, — прошептал мальчишка, пытаясь забраться языком мне в ухо, — иначе я начну прямо здесь. — Ага, — рассеянно ответил я и пошел к двери. — Как все поменялось, — знакомый до боли голос стал эпицентром печали всего живого на Земле, — теперь вот я тебя караулю. Я обернулся. Миша снял кепку и взъерошил непослушные волосы рукой. Такой смешной, нелепый и родной. Я, не обращая внимания на липнущего ко мне мальчишку, побежал к Мише, схватил его под мышками и почти приподнял над землей, крепко обнимая и утыкаясь носом в его плечо. Хотелось срастись с ним в районе грудины, потому что воздуха в легких и пространства для бешеного сердцебиения отчаянно не хватало. Он обнимал меня в ответ, ласково гладя по волосам и плечам. Не отталкивал, как обычно, не гнал от себя. — Зачем так делать? — спросил я, задыхаясь. — Думаешь, мне легко было? — тут же возмутился он, — я месяц пытался понять, почему у меня встает на мужиков. Выяснилось… — Что? — Что не встает. Только если думаю о тебе, — он посмотрел мне в глаза, — я свихнулся. Хотел покончить со всем, но не смог. Думаешь, я, блять, готов стать геем в раз? Ненавижу тебя! Больше всех на свете, ты уничтожил все, что было мне дорого! Я желал тебе смерти по три раза за день в первую неделю. — А потом? — А в последнюю рвался сюда. — Можно? — спросил я, утыкаясь носом в его шею, стараясь игнорировать его гнев. Вместо ответа Миша молча запрокинул голову назад. Как же сладко почувствовать вкус его кожи во рту, прикусить, сжать челюсть, чтобы оставить след, наблюдая потом как отметины зубов обагряются и становятся ярче, пройтись по этому месту языком. — Зайдешь? — Да. Мы слились воедино в порыве страсти. Я помутненным уже разумом взирал на нас сверху, замечая, как из его лопаток вроде бы вырываются крылья, готовые нести нас ввысь. Финал был грандиозным. Я, только осознал, что он кончил от моих движений, просто взорвался фейерверком эмоций и спустя несколько секунд упал на его сверху, вымотанный и совершенно не соображающий. Миша не стал возражать, поворачивая голову ко мне и улыбаясь. — Вот так выглядит длительное воздержание, — сказал он. Он не дал мне. Естественно, на что я надеялся? Обратил процесс против меня, разрешив только оральные ласки и мастурбацию, усиленно вжимаясь пятой точкой в поверхность и не подпуская. Я подожду, я дам ему время, чтобы решиться. Миша в этот раз позволил себе дотронуться до меня, почти неуловимо коснуться кончиком пальца самой верхушки, проведя до отверстия уретры, от чего меня тут же кинуло в жар и я незамедлительно кончил, пачкая его руку и живот. Он в ответ криво усмехнулся. — Мало тебе надо. — Если это делаешь ты, то да, — выдохнул я, принимаясь пожирать его уши. — Это все неправильно, — шептал он, — я не должен быть здесь. Нет, родной, ты должен быть именно здесь, в моих объятиях, сжимаемый моими руками, таять, забывшись в наслаждении, умирать от ласк, распадаться на атомы в порыве страсти. Только я могу это делать с тобой, только я имею над тобой власть. Он ушел сразу, как только мы закончили. Даже в душ не сходил — сбежал, хлопнув дверью. Не обещал вернуться, позвонить, но теперь я знал наверняка, что мы еще увидимся, что он больше не исчезнет. — Ты позвонил, чтобы дышать в трубку? — Нет, я хочу попробовать, — прошептал он, — иначе совсем сойду с ума. — Приходи, — согласился я, чувствуя трепет в конечностях. — Нет, лучше ты ко мне. На своей территории хочешь? Думаешь, тебе и стены помогут? Будешь звать соседа в случае чего? Я собрался за полчаса и примчался к нему, по вечерним пустым уже улицам. Сердце билось в лобовое стекло, пока я парковал машину. Словно во сне позвонил в домофон, поднялся на нужный этаж и увидел его на площадке в домашних штанах и майке. Он стоял и курил, подперев стену. Я молча подошел, вырвал недокуренную сигарету из рук, взвалил его на плечо, чувствуя вес тела, тут же придавивший меня, и отнес обратно в квартиру, пока он бил меня руками по спине и дергал ногами. — Что ты творишь, идиот? — возмущался он, когда я швырнул его на диван в комнате, — я бы и так зашел. Я молчал, как партизан, боясь выдать свои чувства, которые сосредоточились на кончиках пальцев. Принялся сдирать с него майку и стаскивать штаны, под которыми не обнаружил трусов. Ты издеваешься, да? Скажи еще, что готовился. — Дома всегда так одеваюсь, — буркнул он, отворачиваясь. — Тогда мне нужно подготовить тебя, — еле сдерживая себя, ласково сказал я, — позволь… Мы лежали мокрые и уставшие на его диване. Точнее, Миша на диване, я на нем. Хотелось остановить это мгновение, забрать себе и жить в нем. Слова не находились, да и молчание это было уютное и необременительное. Как будто было так всегда. Не было месяца страданий, не было расставания. Он совсем не изменился, только выглядел теперь уставшим. Те же непослушные волосы, те же серые глаза, те же губы. Я лелеял в себе надежду, что когда-нибудь он простит мне мою слабость быть с ним, что сможет смириться с моим собственничеством, что полюбит. Страсть, опалившая меня два месяца назад, немного утихла и сменилась на блаженство, в котором я парил сейчас. Наконец, он принялся ворочаться и выползать из-под меня, осторожно касаясь своей пострадавшей части тела и замирая на месте, чтобы прислушаться к ощущениям. Видимо, его все устроило, потому что он наклонился ко мне и прижался губами ко лбу надолго, обнимая за шею. Я был счастлив. — Миша, — осторожно сказал я. — Ну? — он оторвался от поглощения влаги с моего лба. — Я люблю тебя.