Как насчёт поебаться?

Связаться с Окси очень просто: достаточно открыть список контактов и найти там заветный номер на букву «Х». Он сам его Славе дал до баттла ещё – «на случай непредвиденных обстоятельств», а Слава им не пользовался ни разу, само собой. Чего там, блядь, непредвиденного могло быть? Пришёл он, когда сказали куда сказали, – и разъебал императришку всухую. И если этого кто и не предвидел, то точно не Слава. Но – прошло уже восемь месяцев и дохуя дней, а Слава этот номер не удалил, не заблокировал, он его наизусть выучил, кажется, сука, так часто в записную книжку залезает на него поглазеть. Прошло уже восемь месяцев, а Слава сидит в который раз спозаранку на кухне, пялится в столешницу – клеёнка сине-полосатая, след от кружки, сахарница с отбитой ручкой, Филимон уронил, мамина, жалко, пара салфеток, обёртка из-под сырка, надо выкинуть, – и вертит в руках телефон, в котором – номер. И ни туда, ни сюда, и зачем вообще? Зачем это всё, когда за стенкой под уютным тёплым одеялом спит уютная тёплая Саша? Зачем это тянущее, пустое в груди? Слава машинально чешет затылок. Из-под руки привычно разбегаются мурашки – от одного блядского воспоминания о том, как тогда, восемь месяцев и дохуя дней назад, Окси... Вот вам и «непредвиденные обстоятельства», сука. Непреодолимая сила. Но – не повод. Краешек неба за окном сырой, серый, низкий. Опять на весь день зарядит морось, с которой вроде и зонт не нужен, а в капюшоне одном мерзко. Та же хуйня у Славы в башке. На душе. На сердце. Хуй знает. Ему не хочется в этом копаться, думать, понимать. Ему хочется, чтобы оно исчезло по щелчку и насовсем. Вот выдрали тебе зуб – и ты ещё некоторое время после щупаешь языком мягонькую голую десну, не можешь удержаться, но боль проходит сразу же. Нет зуба – нет боли. А тут какого-то хуя баттл прошёл, а остальное ни разу не прошло, только хуже стало. Славе нужно удалить из себя Оксимирона, но специалистов по таким зашкварам нет и не было никогда. Первое время анестезия алкогольно-травяная помогала, но, видно, организм привык. Теперь под кайфом с градусом только хуже, и Слава таким упёртым зожником заделался, что все его друзья до сих пор в ахуе. Первое время казалось, что с Сашей рядом никаких мыслей посторонних не возникает, а не рядом – мысли все только о ней. Но, видно, Слава мудак тот ещё, потому что первое время закончилось недели за полторы, а дальше – утро, которое ещё ночь почти, табуретка, телефон, Окси, Окси, Окси. А до баттла ведь не было такого, было, но не такое. Неясное-ненужное свербело, и Слава думал, это от неприязни попросту, естественной и потому не безобразной, что поставит он зарвавшегося жида на место – и оно отпустит. А оно... А под Новый год Слава напился, сорвался и нашёл в видосах нарезку, где Окси его щупает – пятьдесят шесть ёбаных раз – под музычку какую-то невыносимо розово-сопливую. Он её гонял на повторе, пока не почувствовал снова каждое прикосновение. Он дрочил потом на него впервые, запершись в ванной, и в жизни ему ещё не было так охуительно хуёво. Даже не спустил тогда, врубил через пять минут ледяной душ, чихал, сморкался, ненавидел себя, Окси и весь мир пять дней после. И снова дрочил. И сейчас – бывает. Как можно реже, но всё равно чаще, чем никогда, блядь. Тихо-тихо в квартире. Филимон, когда Слава встал, вышел к нему, получил жратвы внеплановой – если бы Саша увидела, Слава бы тоже получил, но уже внеплановой пизды – и назад прошествовал, дрыхнуть. Слышно, как вода в туалетном бачке журчит глухо. Надо бы им наконец заняться, чтобы не подтекал. Надо бы наконец с собой что-то сделать, чтобы... Иначе – тоска, хоть вскрывайся. А это уже не зашквар – зашкварище. Последний и окончательный проёб, да по такой смехотворной причине, что никакой постиронией не прикроешься. Слава вертит в руках телефон, думает, не выкинуть ли его в форточку. Не выкинуть – во-первых, новый, во-вторых, бессмысленно, номер-то наизусть. Слава думает, что выход, на самом деле, один только – клин клином. Оксимирона Оксимироном. Он думает, какого хера Окси там где-то в замке своём дрыхнет спокойно сейчас, когда Слава не то что спать, жить уже толком не может? Он вдыхает-выдыхает, пока в голове не становится гулко и звонко, открывает телегу, находит имя и пишет в пустой чат: «как насчет поебаться?». И, отправив, швыряет телефон на стол подальше, чтобы не дать себе передумать. Телефон возмущённо вибрирует. Чё, караулил он там на другом конце, что ли? Или это спам так вовремя? Руки трясутся. Пиздец. Не спам. «ебать, ты внезапный, конечно.» «чего это вдруг?» Охуеть. Буквы разбегаются у Славы перед глазами и никак не желают складываться в «пошёл на хуй, Гнойный» и даже в простое «нет». Вообще этим состоянием, когда от шока онемело всё, пользоваться надо. Самое то, чтобы хуйню творить. Слава знает, что вот очухается он сейчас – и ни на что больше точно не решится, и как тогда дальше-то? И что за вопросы такие дебильные – «хочу» Слава сжимает телефон так, что корпус трещит, кажется; скоро дырку в нём взглядом просверлит. Сообщение прочитано. Ответа нет. Минуту нет. Три. А потом приходит сразу: «а.» «ну, если прям сейчас, то можно.» И – адрес. Бля. Он вызывает такси, не приходя в сознание. Он думает, что бы такое наврать Саше, но решает просто не будить её. Часа три у него есть, может, четыре, они накануне долго не ложились, им сегодня никуда не надо – было. А если что, сымпровизирует, неважно. Если что, Ванька прикроет, или ещё кто-нибудь, уж один-то единственный и неповторимый раз. Невозможный, сука. Почему же всё, что связано с этим ебучим Окси, такое, сука, невозможное? Такси мягко едет по ранне-утреннему Питеру, а Славу не покидает ощущение, что он словил трип на ровном месте. Вокруг – ни людей, ни машин, и светофоры включают зелёный свет, стоит им приблизиться. И взвесь эта туманная вокруг, и таксист молчаливый – конец смены у него, наверное... Пока они едут, Слава успевает понадеяться, что вот сейчас он увидит Окси – и у него сразу пройдёт всё. Что Окси полезет его лапать снова – а ему противно станет. Пока домофон у подъезда звенит и звенит, он ловит себя на трусливом: «вот бы он передумал или отрубился, вот бы я сам проснулся уже, а рядом Саша, уютная, тёплая, вот бы...». Но дверь пищит, признаёт, пропускает, но Окси – Мирон – ждёт на пороге квартиры, уютный, блядь, тёплый, непривычно-ненормально домашний, и Славу накрывает мгновенно – не желание даже, а если и желание, то не трахаться, не касаться, а просто – быть. Здесь, сейчас, всегда. Они ведь виделись до этого один раз всего вот так вот, вплотную чтобы, и Слава забыл уже, какой он вблизи – с губами, ресницами, пальцами этими; какой он – что у Славы колени подрагивают мелко, что всё равно теперь – попался, поздно. Мирон ему шлёпанцы какие-то даёт, щурится, ждёт, пока Слава обувь скинет и куртку повесит. Мирон машет рукой куда-то дальше по коридору: – Ванная там, полотенце справа от зеркала. Мирон сидит на кухне на широком подоконнике, курит, болтает ногой, печатает что-то быстро на ноутбуке, смотрит на Славу в дверях чуть насмешливо: – Чай? Кофе? Коньяк? Слава забыл, а может, и не знал никогда, какой у него голос охуительный, когда не на публику, а вот так вот, просто. Слава мотает головой. Нормальные слова не идут никак, ни тебе «здрасьте» даже. Мирон вздыхает: – Ну ладно. И как ты хочешь? – Зачем тебе это? – Слава, конечно, звучит как полный еблан, но ему бы правда понять – хоть немножко из того, что происходит. Его эта переписка наркоманская швырнула в кроличью нору, и он падает, и не знает, как далеко до дна и как сильно он в итоге наебнётся. Хотя нет – понятно, что костей не соберёшь. – Да бля, работал всю ночь, думал как раз, каким бы самоуничтожением заняться, чтобы спалось потом крепче, а тут ты. Чем не вариант. – У Мирона в глазах нехорошее что-то, издёвка не издёвка, но предупреждение: «не суйся, Славочка». – Слушай, если ты приехал беседы философские о причинно-следственных связях вести, то я лучше пойду на боковую, ладно? Он зевает, потягивается, футболка задирается немного, обнажает живот. Слава не знает, зачем он приехал, но думать вдруг становится необязательно. Он подходит к Мирону близко совсем, так, чтобы бёдрами коснуться его коленей, тянет его к себе, на себя, и целует, как давно – сколько он помнит себя – хотелось. Мирон ёрзает, хмыкает в губы, отвечает – охотно, жадно, лезет языком в рот, ерошит Славе волосы на затылке, и мурашки разбегаются из-под руки – током вдоль позвоночника. Так ведь и сдохнуть можно или хуже того – кончить на месте. Слава выдыхает, жмурится, и Мирон соскальзывает на пол, между ним и подоконником втискивается, проезжает стояком по Славиному бедру, смеётся тихо, щекотно, ткнувшись ему в шею. Загадочный, блядь, как Сфинкс – и такой же лысый. Но похуй, потом, всё потом. – Пойдём, – он толкает Славу в грудь несильно, смеётся всё ещё – глазами одними только, – лёжа удобнее будет. Он не спрашивает больше, чего Слава хочет, – он падает на кровать, раскинув руки, но тут же приподнимается: – Раздевайся. Слава путается в рукавах, локтях, пуговицах, дрожащих пальцах. Слава вспоминает некстати хуйню про «беременную цаплю», злится, пульс в висках – маленьким отбойным молотком стучит: «даль-ше-что-даль-ше-что?». Мирон, уже обнажённый, расслабленный, блядски красивый, смотрит мутно из-под ресниц, дышит шумно, зрачки – чёрные дыры. – Вон гандоны, – говорит и на столик в ногах у себя кивает, пафосно-стеклянный такой, чистый, пустой, если гандонов не считать, да. Слава берёт один, рвёт зубами упаковку, натягивает неуклюже – ну отвернись, сука бесчувственная, ну, – мнётся: – А... – он вроде и знает, что делать – в теории, и с девушками в жопу ебался, но говорить об этом – говорить об этом с Мироном... проще забить на всё, начиная со стоящего члена, заканчивая собственной жизнью, которая так и так давно пошла по пизде. За жалость снисходительную, мелькнувшую во взгляде, Мирону бы уебать, но он разводит колени в стороны широко, изгибается и медленно вводит в себя два пальца, и Слава забывает обо всём — как думать, как на ногах держаться, как, блядь, зовут его. — Я ждал тебя, Слава. — «Слава», точно. Мирон улыбается, прикусывает губу, продолжает трахать себя неторопливо, другой рукой поглаживает член, мажет большим пальцем по головке, смотрит. Мирон ждал — ждёт, и Слава забирается к нему, подминает под себя, прижимается тесно, ещё теснее, лижет шею, блядские цифры, блядский кадык, просит-шепчет-выдыхает: – Перевернись. Мирон слушается, не выёбывается на удивление, даже бровь не вздёргивает. Слава залипает на его спину, на его задницу – он смотрел дневники «АрХХХеологии», конечно, но он всё равно ни хрена к этому всему не готов. Слава гладит его бёдра нервно и на очередном глубоком вдохе толкается наконец внутрь, вперёд, легко, резко. Слава следит за тем, как его член входит в Мирона, как Мирон подаётся – навстречу, и ничего охуеннее не было и не будет. Мирон выгибает спину, руки вытягивает, подушку комкает. Они двигаются быстро, как будто на граймовом бите, Слава долго не выдерживает так, он сбивается с ритма, нащупывает член Мирона, дрочит ему, прикусывает загривок, стонет. Мирон стонет тоже, но сдавленно, глухо – неохотно. Его потряхивает, он весь потный, кожа блестит, мышцы напряжены. Блядски, невозможно, инопланетно красивый. Красивее любой тёлки. Слава думает: будь Мирон тёлкой, он бы хватал его за сиськи, а не за член. Спину бы целовал. Шептал что-нибудь ласковое. Слава думает: будь Мирон тёлкой, он бы не трахал его, как бешеный, не долбился так, он бы мягче... он бы его, наверное, вообще не трахал. Будь Мирон тёлкой, он бы Славе не дал. Слава вязнет в этих мыслях, и движения его тоже становятся вязкими, замедляются, но Мирон не даёт ему соскочить, обхватывает его руку своей, додрачивает себе, сжимается вокруг Славиного члена, сперма пачкает их пальцы, Слава... Славу переёбывает с головы до ног, он рывком отодвигается от Мирона, чтобы не рухнуть на него сверху, и кончает до белого шума в ушах и статики перед глазами, отключается на пару секунд совсем... Мирон лежит и смотрит на него – или мимо него, хуй разберёшь, взгляд пустой, тусклый. Это нормально после секса, молодец, Слава, удовлетворил, вымотал, но Славе всё равно обидно слегка. Славе хочется Мирона обнять – просто, носом в макушку ткнуться и замереть так, пока потолок не рухнет, к примеру. Но – не похоже, что Мирон позволит. Что разрешит ему ещё хоть что-нибудь. А спрашивать – что может быть тупее? Мирон дышит тяжело, прикрывает глаза: – Если хочешь в душ... давай, я позже... Слава не хочет в душ, не хочет смывать с себя запах Мирона и секса, но возвращаться таким к Саше нельзя. Он стоит в душевой кабинке, которая на вид дороже всей его халупы, мокнет под еле тёплыми струями и оттирает себя яростно ладонями, игнорируя батарею шампуней, гелей для душа и прочей поеботы. Даже не ржёт над всем этим великолепием. Даже не потыкал во все эти кнопки с режимами разными. Молодец, Слава, ничего не скажешь. Сделал дело. Теперь что? Теперь надо уходить – торопливо, скомкано попрощавшись, с влажной ещё головой, похуй. Мирон его остановить не пытается, лежит и смотрит, дышит, красивый, блядь, «дверь захлопни». Теперь – вызвать такси, проверить заодно пропущенные звонки – ни одного, везёт дуракам. Теперь бы к Ваньку и нажраться до соплей, теперь бы в стену впаяться на полной скорости, теперь – к Саше, уютной, тёплой, под одеяло залезть, ткнуться носом в макушку, глаза закрыть, дышать этим цветочно-нежным, забыть, забыться... Телефон вибрирует. Саша ворочается. Надо бы забить, но Слава тянется – к телефону. «в пятницу в то же время?» Блядь. Вот блядь. «да»