Вдохновленное античной литературой

Соленая пена, кружась, изгибаясь, Как свитые спутницы бога Гермеса, Змеится и лижет продольную нанизь Обшивки из дара дубового леса. Расправивши крылья из линии весел, Плывет, подминая шипящие волны, Триера — единство достойных ремесел — Ей ветер попутный и воды покорны. По правую сторону — золото луга, По левую сторону — мягкие травы, Манят, как вино, как родная супруга, Сочнее не сыщешь на землях Эллады. Прекрасные девы, в цветах утопая, Прелестно поют, зазывая с собою. Крылатые девы, как хищная стая, В скитальцев вгрызутся свирепой игрою. Оскалились хищно коварные птицы, Завидев Триеру могучего флота. И, скрывши в траве демоничные лица, Сирены пропели начальные ноты. И вновь затянуло мертвящее море Мелодии смерти, что слух мнимо нежат, Сплетаются песни влекущим узором, Зубов плотоядных храня в себе скрежет. Звенит, разливаясь напевом, кифара, Чарующий голос скитальцев ласкает, И флейта в устах преслащённой отравой Пленительно гибели вкус испускает. Расправивши крылья из линии весел Триера плывет во главе с Одиссеем. Веревку на руки владыки набросив, Их к мачте крепит его спутник, белея. За бортом шипит роковая пучина, И льется водою обманная песня. На судне безмолвно дрожит парусина, Так рьяно, что кажется, скоро да треснет. На судне безмолвно. Ни волн клокотанья, Ни хлопанья ветра о парус креплённый. Лишь воздух шипит при ритмичном дыханьи Гребцов, в тишину корабля заключенных. Сирены поют, обреченно взвывают. Триера везет Одиссея к проливу — Триера не слышит влечение стаи, Она неподвластна жестокому мифу. *** Не раз запоют о скитаньях рапсоды — Вернулся смекалистый путник героем. И грезила дева не зря у прибоя, Что милый придет за своей Панелопой.