When the day has come that I've lost my way around and the seasons stop and hide beneath the ground when the sky turns gray and everything is screaming I will reach inside just to find my heart is beating [1].
Айзава закрывает уставшие по жизни глаза. Она сама вся — уставшая, укрытая пеплом, как саваном смерти, она вся — чёрная и жгучая с воспалившимися от причуды глазами, красными прожилками на бело-розовом глазном яблоке, она вся — заочно сломанная, неверующая ни во что.
Идолов нет, они все мертвы.
Шота герой-женщина. Таким, как ей, без пятого размера груди, милого лица, макияжа и обтягивающего костюма в про-обществе —
женщине, выглядящей и ведущей себя словно мужчина — места нигде нет.
Ей плевать на это.
Она стирает причуды. Сотрёт и неприятное колющее чувство в груди, сотрёт пот с влажных ладоней, испуганно сжавшихся в кулак, сотрёт себя саму, перестроит заново, перекроит лоскут за лоскутом, сошьёт чёрными нитями из собственных волос и жил,
не беда — вырастут заново.
Людям нужен образ? Цирк уехал, простите, клоун станет вашим самым жутким кошмаром, так что…
Волнистые тёмные волосы упрямо падают на лицо, когда она становится напротив зеркала с острым ножиком, которым обычно чистила яблоки. У ножика есть лезвие — значит, сойдёт для дела. Кончик зависает над левым глазом, который широко распахнут и смотрит прямо из отражения в чёрный расширившийся зрачок, будто говорит, что она слабачка, предательница, не герой
даже близко, шавка подзаборная, вылезшая из трущоб, ни на что не годная блоха.
Дверь слетает с петель с одного удара, картинно, как в кино, падает на пол, поднимая белый туман-пыль от отвалившейся штукатурки. Айзава игнорирует шум, игнорирует тяжёлые быстрые шаги, игнорирует вопящую в лице Тошинори Вселенную и карму и мысленно желает себе ни пуха, ни пера.
Всё летит к чёрту.
Тошинори ловко выбивает нож —
в рукопашном бою ему нет равных; она в классе вторая после него, ведь он уже почти Символ Мира, негоже подрывать репутацию настоящему герою, ай-яй-яй, «Сотриголова», время проиграть — и зажимает её в своих руках. Он сейчас не в форме «Всемогущего», но всё равно из-за мешковатой одежды Тошинори кажется костлявым. На самом деле он сплошные мышцы, жилы и справедливость в бело-сине-красном костюме.
— Яги? — отстранённо шепчет она холодными губами;
она как испуганный котёнок; она мраморная статуя, которая шевелится лишь тогда, когда на неё не смотрят, но Тошинори смотрит, не мигая — радужка у него горит холодным голубым, как у ходока, на фоне чёрного белка
(смешно; нет). Яги —
так его смеет называть только она, у неё нет инстинкта самосохранения, только инстинкт обречённых, очерченные углём глаза — сжимает её так, будто и поломать боится, и отпустить. Айзаве хочется иронично расхохотаться, так, чтобы слёзы на глазах воспалённых выступили, она ломаная кривая, уходящая в вечность белых бумажных листов —
будущий Символ Мира чего-то страшится!
Первая полоса была бы его долгие месяцы.
Хотя
она и так уже принадлежит ему.
Полоса? Шота? Шота не хочет уточнять у раковой опухоли, по ошибке названной её мозгом, что имелось в виду под
«она».
Руки у него предательски дрожат, но голос мягкий, твёрдый, успокаивающий, будто бы с ребёнком разговаривает или с любимой:
— Всё хорошо, Шота. Я здесь.
Айзава кривит лицо: бред. Дерьмо собачье. Она не нуждается в спасении. Нельзя спасти то, что
мертво. Нельзя и убить. Поэтому она и пошла в героику. Если не перекроит себя, то хоть парочку мерзавцев сотрёт навсегда, как неудавшуюся карандашную карикатуру.
— Яги, — она повторяет это слово, его имя, Тошинори излучает внимание каждой клеточкой своего тела, даже торчащими странными светлыми волосами; это видно в зеркале. — Яги, ничего не хорошо.
Ты здесь. А я — нет.
Она бокал — не пустой и не полный, просто разбитый, еле стоящий на ножке, внутри только осколки себя же, трещины по оставшемуся, тронешь и останешься без пальцев, кровь потечёт по рукам. Её и твоим.
Яги хватает её не раздумывая, на инстинктах —
он тоже в какой-то степени обречён — на чистом животном импульсе, не иначе. Планеты смещаются, солнце становится чёрным, мир покрывает ртуть, сажа и гниль, не важно что, потому что Тошинори прижимается своими губами к её, закрывая чужие глаза широкой ладонью.
— Я здесь, — упрямо повторяет будущий Герой Номер Один, пока она отходит от поцелуя —
её душа тем временем отходит за грань, в Чистый Мир, соприкасается с луной и возвращается в бренное изломанное тело только ради того, чтобы дослушать Тошинори, — для тебя.
Айзава утыкается ему лбом в грудь, прямо в чёрную футболку с пафосной надписью, и не смеет отвести взгляд. Если падать, то в бездну, если разбиться, то насмерть, госпиталь для потерянных душ открыт прямо в подреберье Яги, но места там по-настоящему хватает только на неё и на небольшую планету Земля. Она сказочная принцесса, которую спас доблестный рыцарь, несмотря на то, что Шота — огнедышащая змея с крыльями, способная стереть его причуду, дать волю злодеям на пару драгоценных секунд.
Шота моргает, отстраняется, делает шаг назад, игнорируя вопросительно протянутую в её сторону мужскую ладонь. Ножик валяется в углу, кружево отрывистых слов Яги оплетает её паутиной, одеждой, лентами, завязывает узлы на шее, по векам и венам, пока молчание тянется следом, как тень. Голова кружится, как от наркотика, алкоголя, эйфория, непонятная и неожиданная капает на её голову, как вода в китайской пытке, сводит с ума, когда она хрипит:
— Я люблю тебя, Яги.
Тошинори улыбается так, что будь улыбка энергией, он бы взорвался как ядерный реактор от переизбытка, секундно сжимает овал её лица в своих руках, держит Айзаву за подбородок, ищет в покрасневших от непролитых слёз глазах что-то, находит
и не находит, а потому исчезает из комнаты, напоследок прислонив выбитую дверь к стенке.
Айзава прячет улыбку в вычурном шарфике, мысли — в тёмных отстранённых глазах, садится на этот корабль глупцов и становится про-героем не только на словах, но и на деле, становится отличным учителем, хотя и суровым без меры, становится Буддой, спокойным, как вековые льды, познавшим все тайны мира, все истины. Все ответы в её ладонях, переверни подушечками пальцев вверх, прочитай чернильные знаки правильно, отпечатай знания под кожей, высеки узоры на костях.
Льды неизменно трескаются и плывут по океану, растворяясь всякий раз, как Яги обнимает её.
