фотодерматоз

Онемевшие щёки обдаёт теплом небольшого магазинчика. Эрик прознал про него ещё пару лет назад, когда вновь вернулся в Лондон по каким-то важным делам (Чарльз, конечно, считал это судьбой), случайно забрёл, сравнил цены, понимая, что здесь намного дешевле. Да и от дома не далеко. Дом там, где есть вода, свет, еда и собственное место на большом просевшем матрасе. Поэтому, однокомнатную квартиру на окраине Эрик спокойно мог так назвать и ухом не поведя. Цепкие пальцы собирали с полок всё самое необходимое, привычка экономии, которая не скоро выведется с нелёгким бюджетом их «семьи». Семья — люди, которые постоянно рядом. Чарльз рядом, а большего и не нужно. Разве что пара лезвий для бритвы, которые сразу же падают на дно корзины. Большая пачка печенья, жевательные конфетки (от нервов), ополаскиватель для рта с мятой (Чарльз упорно настаивал на поддержании дёсен в здоровом состоянии, чтобы не тратиться на дантиста) и гель для душа. Вкусу Леншерр внимание уделяет не сразу, опуская взгляд на этикетку только на кассе, и довольно ухмыляется. Какао. Эрик любил какао, горячее, на молоке, с сахаром, только, почему-то, совсем не варил его, предпочитая по утрам и вечерам кофе. Быстро, и со вкусом — сыпануть в большую чашку пару ложек порошка и залить кипятком. Писк кассового аппарата почти вводит в неприятный транс — веки тяжелели от усталости, благо через пару поворотов приветливая девица, выпячивая декольте, пригласила пробить товар. — добрый день. — этикет, ничего более, но Эрик сдержанно молчит, сминая заготовленную купюру в кармане. Магазин хоть и милый, но чертовски душный. Казалось, ещё пара минут, и мужчина потеряет сознание, утягивая за собой и кассу, и ленту, и другие металлические предметы, находящиеся поблизости. Поэтому свежему воздуху Эрик несказанно рад, как и рад очутиться дома… Там, где есть свет, вода… И дальше по списку. Только ничто не сравнится с искренним теплом, которое излучал Чарльз. Может, это «дом» лишь из-за него? Спрашивать Эрик не стал, просто забросил покупки по своим местам, нетерпеливо вцепляясь зубами в заботливо протянутую Чарльзом сигарету. Кивает благодарно, затягиваясь безумно, глубоко, горячечно. Так, что горло сдирает гарью и смолой. Эрик кашляет протяжно, кровь с губ едва ли незаметно стирая. — и что кладут в эти самокрутки нынче? — отшучивается, усаживаясь рядом с Чарльзом на холодный подоконник. Восклицать, что друг простудится нет смысла. Они и без того больны отчаянием. — рак лёгких. — коротко парирует собеседник, стряхивая случайно упавший пепел со своего запястья. Дешёвая привычка, как складывать в корзину с грязным бельём не только свою одежду. Как на подсознательном уровне рассчитывать на две порции завтрака, ведь Эрик тоже любит омлет. Без жареного лука, конечно. Без грибов и оливок. Во второй раз затяжка удаётся лучше, а по ногам прокатывается знакомое тепло. Давление резко падает, а металлический брелок на ключах перестаёт нервно покачиваться из стороны в сторону. Да и вообще всё затихает. Тишина обрушивается, словно лавина, окутывая в одеяло то ли спокойствия, то ли неловкости происходящего. Они редко могут себе позволить просто помолчать в компании друг друга, без лишних вздохов и болезненных стонов. Картинка рябит уже под вечер. Около семи, или восьми. Быстрая перемотка, по телевизору развлекательное шоу. Чарльз впивается ногтями в сильные руки напротив, подтягивая уставшее тело к дивану. Переступает осторожно, медленно, задерживая дыхание. А про себя матерится, зная, что друг это отчётливо слышит. — боль адская… — шипит, укладываясь на широкий, но низкий матрас. Так, что колени простреливает судорогой. Так, что судорогой простреливает сердце Эрика. Тот взволнованно подкладывает под лопатки Чарльза подушку, как-то неосознанно оглаживая плоскую грудь. — ещё же не пятница. — вяло смеётся Ксавьер, укладывая себе на живот тарелку с импровизированным ужином. И снова. Что-то щёлкает болью, только не физической. Скорее это всё в голове Эрика. Ему больно, отвратительно это слышать, и мысленно соглашаться. Сегодня не пятница, сегодня четверг. На сколько уродливым нужно быть, чтобы отдавать себя беспомощному другу по расписанию? Это злит, это уничтожает, антенна на телевизоре с грохотом падает на пол. ** Шоу окончено. Быстрая перемотка. Быстрый утренний душ. Эрик не хочет. Не может больше терпеть до вечера каждой пятницы, потому что однажды она может не наступить. — мне нужно… вымыться. — и снова дрожь, словно ногтями по стеклу, стоит лишь Эрику прикоснуться к угловатым бёдрам. Но вскоре становится совершенно безразлично. Он трахает Чарльза прямо так. Не снимая одежды, грубо уложив на живот, чтобы лишний раз не беспокоить суставы и не напрягать позвоночник друга. Трахает, позабыв об утренних потребностях. О возможных рисках, о завтраке, о ванне. Растягивает только небрежно, буквально за пару минут холодными пальцами, горячей грудью прижимаясь к худощавой спине. — сними… — шепчет Чарльз сквозь зубы. — я хочу почувствовать. Он хочет чувствовать. Сегодня и всегда. Он хочет ходить. Он хочет хоть немного покоя. Эрик с усилиями стягивает футболку с друга, кожей сливаясь в единое целое. И капельки пота смешиваются во что-то липкое, не дают отстранится. Он только кусает и вылизывает чувствительную шею Чарльза, вдалбливаясь всё глубже. До основания. Чтобы лобок прижимался к упругим ягодицам. совершенство. Так они любят говорить. Не только во время секса, шепча что-то отвратительное, мерзкое, пошлое. Чтобы довести до глубокой и невероятной истомы. Они любят говорить и о простых вещах, в непростое время, позабыв о жаркой страсти, что была ещё недавно. — руки… руки мои держи. — Чарльз только приказывает, безвольной куклой содрогаясь под умелыми движениями Эрика, а тот повинуется, запястья одной рукой сжимая за спиной. — вот так. скажи, что ты чувствуешь это? И Эрик чувствует. Его чувствует, каждое растяжение, каждый толчок, каждый укус и поцелуй. Чувствует, как у Чарльза заломаны руки, как мышцы сопротивляются этому. Чёртова телепатия, но так он лучше понимает, чего не хватает. Шлепок звонкий. Громко даёт по ушам, и снова, и снова. Эрик с силой прикладывается ладонью к влажной и липкой заднице друга, из раза в раз наслаждаясь хриплыми вскриками. Стонов почему-то нет. Больше нет. По началу, конечно, были. Осторожные, нежные. Только это не помогало. Эрик злился, не в силах себя контролировать, до того, как Чарльз попросил себя связать. Закинуть ноги на плечи, грубо сложить напополам. Войти сразу и быстро. лечение, которое не помогает. — я сейчас кончу… — вслух протягивает Чарльз, прогинаясь в пояснице. Потираясь о застиранную простынь, о бёдра Эрика. Так близко, что хочется выть. И Эрик воет, замирая на какое-то время, жадно изливаясь в узкое нутро. Слишком обильно. Слишком хорошо. Настолько, что желание дополнить эту картину тянет Леншерра вниз. Он заботливо раздвигает ягодицы и на пробу касается языком пульсирующей дырочки. На что получает удивлённый вскрик и попытку к бегству. — перестань, я же не мылся ещё. — Чарльз хнычет, словно дитя. Словно его не имеют каждую пятницу. Словно он сам не хочет насытиться этим напоследок. И, будто на зло, Эрик не останавливается, а только глубже проникает языком, влажно вылизывая гладкие стенки. Так, чтобы друг кончил. Так, чтобы кончил он сам, снова и снова. без права на смерть. ** Кадр сменяется узкой душевой, на стенку которой Чарльз так опасливо облокачивается, в ожидании своего инструмента. Щетина на лице не добавляла ему молодости, а этого так хотелось… Ещё немного побыть ребёнком. Эрик распаковывает лезвия и вставляет их в обычный пластиковый станок. — только осторожно. — предупреждает Леншерр и скрывается за деревянной дверцей, которая едва ли прикрывала эту маленькую комнатку. Привычка не стесняться. Привычка всё друг про друга знать. Привычка не закрывать двери на замок, потому что Чарльзу резко может стать хуже. Ноги могут отказать в любой момент, поэтому он старательно намыливает щёки и сбривает надоедливую бороду. Скорее, чтобы выбраться из душа, чтобы обрести устойчивое положение на подоконнике и снова втянуть в себя пару грамм смолы. Так спокойней. Особенно, когда вокруг тишина, а не гул воды. ** Беспросветная рябь, за окном непроглядная тьма. Чарльз опять курит, сидя на холодном окне, запуская дым в рот вместе с воздухом. Снова молчит, и на Эрика меж своих ног внимание не обращает. Будто так и должно быть. До поры, до времени, конечно. Пока его ладони не касаются бёдер Чарльза, слегка сжимая. — зачем ты это делаешь? — спрашивает, выдыхая дым прямо в лицо другу. Непроизвольный кашель, сковородка на плите со скрежетом сдвинулась. — что именно? — и без того понятно, Эрик спрашивает, только чтобы усмирить своё эго. — я скоро с кровати встать не смогу, у нас отключили отопление, кроме яиц жрать нечего… и ты считаешь, что я могу чаще, чем обычно? — это не агрессия, это усталость. Беспомощность. Холод, что пробирал до костей. Так глубоко, что Чарльз невольно сжимает коленями бока Эрика. — это всё, что у нас осталось. мы. А Ксавьер только ухмыляется. Словно «мы» — задевает его. Огорчает, или удивляет. Словно нет никаких «мы» и никогда не было. Но в ответ лишь горько затягивается, притягивая Эрика к себе за шею ледяной рукой. Касается сухих губ, раскрывая их осторожно. И выпускает горячий никотин в чужие лёгкие. Сигарета летит в пепельницу, а недо-поцелуй плавно перетекает в довольно-таки реальный. Настойчивый. На грани между грубостью и отчаянием. Страхом. Они напуганы. Оба. Эрик целует искренне, облизывая губы напротив. Горячо, остро прикусывая. Выдыхает дым через нос, скользя ладонями выше от колен. Пока они что-то чувствуют. Пока Эрик чувствует отдачу и напряжение в этих слабых мышцах. Чувствует слёзы на щеках Чарльза, чувствует его дыхание, боль. Невыносимую, убийственную боль, которая прошибает обоих. — «мы» — это бесконтрольные монстры. — отрываясь от губ Леншерра, прошептал Чарльз, солёные капли быстро утирая. Слишком давно не было поцелуев. Слишком давно ничего не было. Им пора бы признать, что «лекарство» больше не помогает. Что злость не усмиряет силы. Что отчаяние убивает, наряду с курением. Только поздно. — слишком поздно. — Чарльз снова читает мысли, но от этого даже лучше. Проще. Потому что Эрик не хочет ничего объяснять, он только мягко ведёт губами по челюсти друга, по горячей шее. Целуя нежно, чувственно. Так, как нужно было с самого начала. Прихватывает кожу, оставляя чуть заметные метки, а ладони окутывают теплом, скользя под край футболки. По спине, по рёбрам. — эрик… — шепчет Чарльз, зарываясь тонкими пальцами в мокрые волосы. Но не отстраняет. И не притягивает ближе, просто замирает, глаза прикрывая. Позволяя этому случится. Позволяя всё, лишь бы боль утихла. Эрик и сам не торопится, потому что сил не осталось. Потому что некуда больше торопиться. Только дышит тяжело, опаляя кожу ожогами. Словно не может никак решиться. Словно бесчувственный трах намного проще любви. так и есть. Эрик упирается лбом в плавный изгиб шеи Чарльза, отмечая гладкость его кожи. — ты везде такой? — оглаживает кончиками пальцев выступающие скулы, на что Чарльз лишь мягко и расслабленно смеётся, сбрасывая лишнее напряжение. Обнимая Эрика в ответ. крепко. с надеждой. ** Холод закрадывается в каждую живую клетку организма. Ноги онемели и не из-за травмы. Одежда не спасает, с окна страшно дует, ветер завывает детским плачем. Чарльз вспомнил, как сам рыдал по ночам, кутаясь в одеяло, а рядом никого. Сейчас он не один, только это едва ли помогает. — нужно что-то с этим сделать. ты так воспаление лёгких подхватишь. — наблюдая за дрожащим телом на матрасе, оповещает Эрик, вручая другу очередную кружку горячего чая. Мужчина оглянулся, осматривая ободранные стены, деревянную раму на окне, щели в полу. В мыслях только одно — не дать себе и Чарльзу замёрзнуть насмерть. — пойдём, в воде отогрею тебя. — Леншерр протягивает руку помощи, и Чарльз всем весом опирается на неё, поднимаясь на ноги. Идётся тяжело, но благо не долго. Он стоял босыми ногами на мокром кафеле раньше, чем ступни начало сводить болью. Эрик заботливо освободил друга от футболки и спортивных штанов, принимаясь раздеваться сам. Словив непонимающий взгляд, лишь пожал плечами. Не гоже им воду горячую растрачивать зря. Если чуть-тёплую можно таковой назвать. Да и вдвоём как-то теплее, оба это понимают. Но так же оба понимают, что случится, если они останутся наедине со своими страхами и мыслями. Если будут так близко в таком горьком отчаянии. Если чудом не потеплеет. — давай, аккуратно. — Эрик включает душ, невесомо прижимаясь к худой спине впереди себя. Но даже это прикосновение ощущается как нельзя лучше. Остро. Необходимо. И Чарльз чуть подаётся назад, немного качнувшись. Совсем немного, но этого хватает, чтобы Эрик собственнически обвил одной рукой талию Чарльза. Так теплее. Так спокойней. Эрик выжимает все возможности горячей воды, но понимает, что этого недостаточно, что Чарльз до сих пор дрожит, губы плотно сжимая. Кровь снова приливает не туда, ладонь Эрика скользит по животу друга, по груди, обводя острые соски. Вниз до пупка, чуть надавливая. Стимулируя внутренние органы, стимулируя нарочно возбуждение, потому что знает — по-другому нельзя. Зачем-то омывает хрупкое тело, как раньше, но гель для душа не тратит. Сегодня Чарльз должен пахнуть собой. Чтобы не сойти с ума. Чтобы не потерять связь с реальностью. Выносит Эрик его на руках под недовольное бормотание, укладывает на постель, пледом укрывая. И рядом ложится, тяжело выдыхая. — ты не одет… — почти безразлично констатирует Чарльз, поведя плечом. — ты же знаешь, что так теплее. Твёрдый тон сменяется лёгкой улыбкой, с волос немного капает на чувствительную после воды кожу. — мы умрём здесь. — снова холод в голосе, Эрик даже не слышит его мыслей. их нет. — не сегодня. Шёпот в ответ, Эрик нависает над сонным Чарльзом, вглядываясь в голубую бездну его глаз. Лишь бы зацепиться, лишь бы не задохнуться ночью собственной кровью. Лишь бы не сдохнуть сегодня. Единственный верный вариант, Эрик тянется за поцелуем, но его останавливает указательный палец возле губ. — не надо. Эрик не верит этим словам. Не хочет верить, поэтому послушно целует мягкую подушечку пальца, обхватывая его губами. Они постоянно трахаются. Только… Эрик никогда не пробовал Чарльза на вкус. Его плоть и семя. Его самого. И сейчас возбуждение оглушает звоном в ушах, Эрик устал. Они точно умрут, пусть даже и сегодня. Он просто обязан раскрыться своему другу. Другу… Так Чарльз называет Эрика. Так Эрик его называет мысленно. Чтобы без обязательств. Чтобы без скорби и слёз. Но слёзы всё равно льются, вместе с кровью и потом. Эрик мягко обводит палец языком, вбирая его глубже, втягивая щёки. Вглядывается в полумрак, разглядывая недоумение на лице Чарльза, смешанное с вожделением. Нельзя вечно убегать. Леншерр прикусывает фаланги в последний раз, выпуская палец изо рта, ведёт губами ниже по запястью, к плечу, к ключицам. Вылизывает старательно, кончиком языка слизывая капли воды из впадинок и изгибов. Раньше Эрик не замечал… Но как же Чарльз прекрасен. Как он красив. Совершенство. Мысли сбиваются в кучу, он вдруг слышит: «ты делаешь это из долга…» Долг, вина, искупление. Эрик не выносит этих слов. Эрик их боится. Поэтому только качает головой, спускаясь поцелуями ниже. Очерчивает языком дорожку светлых волосков от пупка до лобка, прижимается горячо губами к выступающим костям и, с замиранием сердца, касается полувставшего члена. Слышит краем уха довольный вздох, чувствует, как плоть под губами чуть дергается, наполняясь кровью. Наполняясь жаром и смазкой. Эрику, почему-то, именно сейчас кажется, что Чарльз ждал этого дольше, чем чего-либо еще. Потому что он упивается этими ощущениями, даже если признать, что минет этот — только из жалости, из сострадания, потому что болезнь ползет выше. Возможно, скоро Чарльз перестанет чувствовать хоть что-то, ниже пояса. Поэтому Эрик сосет чувственно, искренне, уделяя внимание мелочам и открывшейся головке. Поэтому Чарльз отключает голову, полностью погружаясь в себя, отдавая себя на растерзание моменту, ощущениям. Поэтому Эрик не слышит его нематериально, — только физически, упиваясь тихими выдохами и стонами. И это кажется лучшее, что он слышал и видел — то, как Чарльз кончает, открыто, горячо, прикусив нижнюю губу, изогнув брови, изгибаясь целиком, наполняя рот Леншерра теплой спермой. Этого хватает, чтобы Эрик кончил следом, потираясь пахом о постель. Этого хватает, чтобы они оба кончились, с болью и горечью осознавая, что только это им и остается — Безумное, мокрое, жаркое излечение в собственных телах, страдающих фотодерматозом.