Отличное от смерти

      Дамблдор тяжело посмотрел на неё, и Гермиона поёжилась. Сегодня профессор был особенно молчалив, и смотрел на неё… оценивающе, словно прикидывая, справится ли она с чем-то сложным, что он хотел ей поручить. Видимо, дело не терпело отлагательств, потому что Гермиону профессор вырвал с урока Снейпа, который недовольно смотрел ей вслед, наверняка жалея, что не может содрать с Гриффиндора пару десятков баллов. А, может, уже содрал. Зная его, он наверняка придумал причину в который раз унизить львиный факультет. Но это не так сильно тревожило её, как-то, зачем они с Дамблдором сидели уже около получаса молча. Она смотрела в свою чашку с предложенным Альбусом чаем, а сам профессор смотрел на гриффиндорку или куда-то вдаль, за пределы этой комнаты. — Вы ведь знаете, мисс Грейнджер, отрицать возвращение Тёмного Лорда нет нужды, — начал, наконец, он, по-прежнему не отводя глаз от розового неба. — Газеты кишат провоцирующими статьями О «Том-Кого-Нельзя-Называть». Тьма наступает.       Повисло напряжённое молчание. Да, Гермиона знала, что Волдеморт вернулся. Она знала это, когда Гарри впервые об этом заговорил — после смерти Седрика Диггори. Тьма и правда наступала. Сколько бы не отрицал это Фадж, что уже бесполезно. Тьма наступает. Но что может с этим поделать она? Пятикурсница, пусть и довольно умная, но всё же ребёнок, который даже в подмётки не годится Тому Реддлу. Что может сделать девчонка пятнадцати лет против сильнейшего мага в истории? — И чем же я могу помочь? — выдохнула она, впившись пальцами в столешницу.       Дамблдор сухо причмокнул губами и вздохнул. Его ошибка, мальчишка, которого он когда-то недооценил, за которым когда-то недосмотрел, которому когда-то что-то недодал, теперь должна была лечь на хрупкие плечи одной из самых одарённых учениц Хогвартса. Но что ему остаётся делать? — А ведь когда-то он был ребёнком. Не совсем обычным, даже совсем необычным, другим и… одиноким. Непонятым другими, отвергнутым всеми мальчиком. Я хотел сделать из него настоящего волшебника, светлого и доброго, но я что-то упустил. Недооценил привлекательность Тьмы, и от меня ускользнул тот момент, когда Тьма просочилась в его вены. Нужно всего лишь исправить эту ошибку. Переписать целую историю.       Она отшатнулась, дико смотря на профессора, который чуть видно покачал головой. Желчь подкатила к горлу, и Гермиона почувствовала озноб. Её залихорадило, и всего одна мысль огнём выступала перед глазами, стучала в ушах:

«Исправить эту ошибку…»

      Её затошнило, к конечностям прилила усталость, такая, что ноги не слушались, а кисти рук безжизненно повисли. Всё вокруг замерло, а потом завертелось, слилось в одно яркое пятно, а на языке вертелось лишь хриплое «Я?». Спокойствие рассеялось, как холодный утренний туман. Всё тело по-прежнему мелко дрожало, а голова заболела от одной мысли, что от неё хотят. Ждут. Приручить Реддла, ненавистника грязнокровок и того, кто отравлял жизнь её друга, забрав его родителей и заставив ютиться в чулане под лестницей? Того, на чьих руках кровь бесчисленного количества людей? Приручить чудовище. — Мне нужно изменить его, — сухо просипела Гермиона, подняв голову и мутным взглядом пронзая Дамблдора. — Вы просите меня приручить льва, посадив меня к нему в клетку, при том, что он невероятно голоден и зол. — слеза робко побежала по щеке, очертила острую скулу, и скатилась по губам, подбираясь к подбородку, а затем исчезла за воротником. — Это жёстко, — она дрогнула и сжала зубы.       Она знала, что да, возможно, когда-то он был… нормальным. Почти таким же, как и все. Но это почти было сильнее, чем казалось, раз перевесило все добродетели, если, конечно, таковые имелись. Но чёрт, что можно было ожидать от мальчика, который с самого детства рос в атмосфере чуждости и холода. Он не знал тех, кто дал ему жизнь, за ним некому было присматривать, и ему было не о ком заботиться, нечем дорожить и нечего потерять. Позже, оказалось, что он всё же кое-что потерял. Себя. — Почему я? — слетает с непослушных губ, и Дамблдор касается своей длинной густой бороды. — Вы… — Одарённая, — заканчивает она и жмурится, до боли закусывая губу и закрывая ладонями лицо. Ей совсем не хочется быть одарённой или избранной, особенной, выделяющейся из бесконечных имён волшебников всех времён. Сейчас бы она всё отдала за то, чтобы быть самой простой.       Профессор прикрывает глаза, его пальцы сцепляются в замок и тихо постукивают по грубой столешнице. В памяти его всплывают картинки того Тома, который был одиноким, и Волдеморта, который, хоть и окружён армией мглы, всё также одинок. — Вы… — Гермиона приоткрывает губы. Альбус открывает глаза и внимательно слушает её. — Вы когда-нибудь жалели, что рассказали ему? — Грейнджер переводит дыхание и быстро добавляет: — То есть… не лучше ли было оставить его в неведении?       Он минуту помолчал, и гриффиндорка даже успела подумать, что он уснул, но неожиданно тихий голос заставил её нахмурился и встрепенулся. — Не жалею ли я, что открыл ему глаза на магический мир? — она кивнула. Альбус задумался. — Возможно. Но вы не видели его тогда, и не видели, что он мог. Неизвестно, во чтобы могли вылиться его невероятные способности, мисс Грейнджер, не знай он элементарного контроля сил. Но я знаю, что вы способны спасти нас. И Его. Если вы вернётесь туда, когда его ещё можно спасти. — Вы хотите сказать, что не знаете, куда меня запульнёт? — Гермиона широко распахнула глаза, вдыхая побольше воздуха, словно её душили грубой верёвкой.       Воздух стал неожиданно сухим, он так и резал ноздри острой болью, жёг лёгкие диким огнём и щипал в горле. Очередной вздох был похож на нечто среднее между всхлипом и жалобным скулёжем. — Это не я решаю. Маховик сам решит, куда вас отправить, но я думаю, что до момента, когда Гораций просветил его насчёт крестражей. Пожалуй, этот момент ключевой. Тогда он, наконец, понял, чего хочет. Понял, что хочет победить смерть.       Бесспорно, у него это получилось. Он стал первым, кому удалось обойти стороной Смерть, вступив с ней в схватку и победив. И всё же абсолютного бессмертия существовать не может. А сейчас Дамблдор, не найдя брешь в броне Реддла, посылает её на десятки лет назад, чтобы исправить ошибки прошлых лет.       Сердце замерло, затем пропустило болезненный удар, который эхом отдался в ушах, и, наконец, снова забилось, правда в сто крат быстрее, чем обычно, словно намереваясь выпрыгнуть из грудной клетки. Её сердце трепыхало, как у наивной первокурсницы, или как тогда, когда она впервые увидела дементора. Или когда её чуть не задавил противный мерзкий тролль на первом курсе. Или когда она увидела в отражении два огромных жёлтых глаза, Василиск, страх также пробрал её до самых костей. Сейчас ей нужно было, подобно Гарри, сразиться с немыслимым чудовищем, похуже всяких змей в Тайных комнатах. — Выбор? — глухо пискнула она, потирая от чего-то занывшее запястье, на котором проступила синяя ниточка— вена, которая выступала только когда Грейнджер чувствовала особое напряжение.       Директор прочистил горло и сунул палец в клетку к белоснежной пташке, погладил её по мягкому крылу. — Выбор есть всегда, мисс Грейнджер. Это не столько просьба или требование,  нет, конечно не требование, это скорее… обращение. Последняя надежда.       Гермиона вышла от Альбуса потерянная и мертвенно-бледная, неживая и немного сухая, словно жизненные силы уходили от неё. Похожая на выжатый лимон, она то и дело ловила встревоженные, непонимающие или… О Боже! сочувствующие взгляды, словно знающие, что ей предстоит сделать. Куда отправиться. Как помочь. Гостиная Гриффиндора встретила её, продрогшую в холодном коридоре, неожиданным душным теплом камина, которое, когда портрет Полной Дамы отъехал в сторону, сразу же ударило ей в лицо, словно подушка. В кресле удобно расположился Невилл, выглядевший в своей пижаме минимум нелепо, и изучающий флакончик от любовного зелья из магазина Фреда и Джорджа. Гарри и Рон устроили турнир по волшебным шахматам, и Рон слишком громко завопил, когда «слопал» первую за всю игру пешку Гарри, у которого победа была уже в кармане, напугав при этом Лаванду, которая подпрыгнула от неожиданности и чуть не выронила из рук новый выпуск «Пророка», который наверняка пестрел скандальными заголовками о Тёмном Лорде. Джинни сидела на коленях рядом с Гарри, положив голову ему на плечо, и каждый раз вздрагивая, когда Поттер передвигал свои фигуры.       Сейчас бы Гермиона всё отдала, лишь бы сделаться тонкой и невидимой, как привидение, и проскользнуть мимо пытливых взглядов друзей. Но как бы гриффиндорка не старалась, остаться незамеченной у неё не получилось, и Джинни тут же вскочила, схватив Гермиону за руку и развернув к себе. Из её глаз брызнули рентгеновские лучи. Грейнджер поёжилась, почувствовав себя неуютно. Гарри и Рон забросили игру, нахмуренно смотря на подругу, по бледности превосходящую даже Серую Даму, и пусть сравнение человека и привидения было не совсем корректным. — Что случилось? — с нажимом спросила Джинни, цепляясь за плечи подруги. Та не ответила, лишь отвела поплывший взгляд от взволнованного лица обладательницы рыжих волос.       Сказать? Нет, нельзя. Гарри и так неважно себя чувствует. Недавнее потрясение всё ещё до конца не отпустило его. Тогда что? Что остаётся? Молчать. Молчи, Грейнджер. — Нет, — она мотнула головой, стараясь прогнать жалобную хрипоту в голосе, — Ничего. Просто была в библиотеке и наткнулась на интересную книгу о… — Гарри скептически поднял бровь, а Джинни поджала губы. — О фестралах. Да, о них. Детский лепет. Убедительнее, Грейнджер.       Гарри нахмурился, и поднялся с подушек. — Но ты же говорила, что фестралы вызывают у тебя мурашки по коже, — он сложил руки на груди, раскачиваясь на носках.       Гермиона, проигноривав Мальчика-Который-Выжил, ибо достойного ответа не нашлось, а пробираться сквозь наслоения собственной лжи изрядно надоело, высвободилась из кокона рук Джинни и скользнула в спальню девочек, оставив после себя множество вопросов. Она обессиленно упала на кровать и позволила тёплым слёзам намочить подушку. С припухшим и раскрасневшимся лицом она забылась тревожным сном. Кошмары терзали её, не отступая, пока она не распахнула глаза, тяжело дыша и с трудом ориентируясь во времени. В горле неприятно жгло и щипало. За окном давно стемнело, и серебристая луна, сияющий диск, играла на стенах замка своим холодным светом, окрасив им старинные стены замка и ледяную воду, что поступала к нему, подарив ей ослепительное сияние. Ночь. Глубокая и безоблачная. То, что надо, чтобы пораскинуть мозгами и взвесить всё услышанное за этот день. Остальные девчонки спали, и даже несносная Лаванда Браун не тревожила Гермиону, потому что сама спала, легко посапывая.       Гермиона взяла с тумбы палочку и сжала её, немного холодную и впитавшую в себя ночную свежесть, в своей тёплой руке. Грейнджер с тяжёлым вздохом выпорхнула из спальни, прикрыв за собой дверь, и ветер сам её закрыл, резко и без скрипа. Она, подпитываемая необходимостью принять решение, бесшумно пробежала на носочках по толстому ковру в гостиной львиного факультета и скользнула на лестницу мимо недовольно бурчащих картин, чей мирный сон она потревожила серебряным светом своей палочки. Шёпотом извиняясь и каждый раз чертыхаясь и хмурясь, проклиная себя и свою неугомонность, а также ночную активность, гриффиндорка пробиралась по лестницам, коридорам и пролётам к Астрономической башне. Её туда словно магия тянула. Ветер, шумевший в коридорах, будто сам подталкивал её к башне, науськивал и шептал.       Пожар в лёгких, который всего на секунду затих, вновь разгорелся с новой силой, так, что, кажется, все внутренности вывернули. Огонь подобрался к горлу, начиная душить, и Гермиона прижала руку к нагрудной впадине, туда, где был эпицентр адского жжения, начиная царапать кожу, словно пожар можно было достать пальцами и освободить себя от боли. Воздух потоком ворвался в нос, и Грейнджер чуть не задохнулась. По коже пробежались мурашки, а на лбу наоборот выступила капля пота. Гриффиндорку лихорадило.       Тёмный силуэт поджидал её. Он появился из тьмы, которая прятала его в своих холодных лапах, скрывала его подобно мантия-невидимка от её глаз цвета старинного пергамента, немного потемневшего от своего преклонного возраста. Кем бы ни был этот силуэт, Гермиона не страшилась его. Всё самое страшное она уже видела, чувствовала, стояла с этим рядом, и даже, возможно, сражалась, а сейчас вот-вот лицом столкнётся с тем, чьё имя вызывает страх, не то, что сам его обладатель. Кошмар Министерства магии. Проклятие всего волшебного мира. И прошлое Гарри, от которого не так просто отделаться. Неотъемлемая часть жизни её друга. Мальчик-Который-Выжил-В-Сотый-Раз. Или сколько там было шансов у Смерти забрать Поттера? Наверно, он уже её любимчик. Либо это чёртова фортуна, которая постоянно поворачивалась к Грейнджер задом.       Опыт в пять лет, связанный с бесконечными неприятностями Гарри, а, значит, всего Золотого Трио, научил её быть осторожной, доверять только особому кругу друзей и не быть безрассудной, хотя, в принципе, иногда приходиться. Но сейчас осторожной быть не хотелось. Может, её убьют? Это было бы куда лучше, чем вынести ещё одну проклятую минуту здесь, среди сотни слоёв подлизывания, лжи и лицемерия, которым буквально пропитаны стены. Может, именно здесь, где сейчас стоит она, Том Реддл проходил со своей свитой, крутя в голове план, как стать обладателем какого-нибудь тёмного артефакта для создания своих крестражей.       Разделить душу на семь частей?       Гениально, чёрт возьми.       Сил слиться с каменной стеной, которая, примерно, в сто раз старше старше её самой, не было совсем. Та самая «ночная активность» иссякла, уступив место чёртовой меланхолии. Словно всю радость вместе с силами, выкачал дементор, которой пожелал не упиваться её душой, а оставить её, истерзанную когтями и разорванную зубами, искалеченную и потерянную, в пустом теле, лишённом всех красок, которыми могла напитать его жизнь.       Тень, силуэт, замечает её, и почему-то приближается, как и его голос, шёпот, больше подходящий на шипение, и рука, тянущаяся к ней. Её, продрогшую, обволакивает знакомое душное тепло, и запах имбирного печенья с изюмом бьёт в нос. Гермиона принюхивается и впивается пальцами в мягкую мантию, согретую тёплым телом. Единственная мысль, ключом бьющая, горит в голове, мигает, как пульсар в ночном небе.       Гарри…       Домашний и уютный запах. Имбирное печенье То, которое она присылала Гарри на каникулах в канун Рождества в бумажной обёртке с коричневым бантом, ещё тёплое. Правда, на позапрошлое Рождество Гарри печенье так и не получил, точнее, получил только со второй попытки, потому что первую пачку, вероятно съел прожорливый, толстый Дадли или противный дядя Вернон. Или даже они оба. — Гарри… — хрипит она, не способная на что-то более громкое и не настолько жалкое. — Я держу тебя, — успокаивающе шепчет Поттер, подхватывая её на руки, и легко сажая в уголок, спиной к каменной стене башни. — Я держу тебя. Верь мне. Я держу.       И она верит. Затихает, бросив попытки воспротивиться. Она ведь верит. Темнота теперь не спешит забирать её, сознание не уходит. Всё по-прежнему, так, как и секунду, минуту назад. Нет, чуть лучше. Лучше. — Я в порядке, — произносит она, поднимая глаза на Гарри. — Нет, я не в порядке, Гарри. Я не в порядке.       Она рассказывает. Абсолютно всё, не утаивая ни единого слова, а Поттер терпеливо слушает, не перебивает и не давит, в самых трудных местах рассказа сжимая её руку, ободряюще кивая и придавая уверенности. Кто может понять её лучше Гарри Поттера?       Правильно, Грейнджер, никто. Десять очков Гриффиндору! — Это немыслимо. Нет, это плохая идея, Гермиона. Самая худшая, которая могла прийти в голову Дамблдору. — Друг мотает головой, но не так сильно, чтобы очки слетели, но достаточно, чтобы волосы на голове растрепались.       Теперь эта идея, с неодобрения Гарри, кажется не такой уж и плохой. Гермиона сама добровольно повязала в этой трясине с вечными нескончаемыми дуэлями, поединками со смертью, боями с силами мглы.       Тьма, темнота, мгла, зло…       Сколько ещё названий можно придумать этому безумию, которое вертится перед глазами каждый день, как вода в омуте памяти. Это как воронка, губительный водоворот несчастий, и она тонет в нём, захлёбывается горьким ядом, но поделать ничего не может. Она тонет. Горечь набивается в лёгкие, отравляет всё внутри, сжигает всё живое, что в ней только есть. Уже ничего не осталось. Всё это она потеряла в огне. […]       Дымка тревожного сна, подпитываемого усталостью, рассеивается только к утру, когда Гермиона шевелит пальцами и чувствует тёплую помеху. Рука. Чья? Бесспорно, рука Гарри Джеймса Поттера. Он сидит на полу возле её постели, держа её за руку и забывшись чутким сном, готовый в любую секунду помочь, поддержать, утешить, подбодрить её. И Гермиона не хочет тревожить его неспокойный сон. Эта ночка выдалась ужасной, и сейчас ей, в пустом больничном крыле можно принять решение. Выбрать одно из одного. У неё всё равно нет выбора. Это иллюзия, созданная Дамблдором. Нет у неё никакого выбора! Из «правильно» и «легко» она обязана выбрать первое. Потому что это благородно, это как раз правильно, этого от неё ждут. И как жаль, что Грейнджер не эгоистка.       Гермиона никогда не считала себя Избранной, что бы это не означало. Да, она была умнейшей ведьмой своих лет, но это не выделяло её среди великого множества волшебников. Но теперь у неё есть все основания считать себя особенной, ведь именно ей поручено переписать целую историю.