Цветы и веснушки

—Отец? Джон застыл в шоке. Он не слышал этого голоса много лет, это навевало воспоминания, которые он предпочел бы забыть. —Как ты там держишься? Твои сиблинги скучают по тебе тут, внизу, но я уверен, что у тебя было достаточно работы в большом яблоке*. —Мхм, — промычал Джон. Он не мог заставить себя сказать что-нибудь еще. Что происходит? Почему отец звонит? В чем дело? —Я буду в Нью Йорке следующие несколько дней, так что, думаю, мы могли бы поужинать и обсудить некоторые вещи. —Какие именно вещи? — Джон начал что-то подозревать. —Я... я бы предпочел поговорить об этом лицом к лицу. Я забочусь о тебе. Я хочу оплатить твое обучение в колледже, ни один из моих сыновей не должен остаться на улице без достойного образования. —То есть, ты хочешь, чтобы я вернулся, потому что я позорю фамилию Лоуренсов. Вау, спасибо, пап, такая честь, что ты принял меня таким, какой я есть, — сухо произнес Джон. —Не испытывай меня, Джек, — Джон практически мог слышать напряжение челюсти Генри, — Я пытаюсь улучшить ситуацию, вот. Ты не особо помогаешь. Джон вздохнул. Честно говоря, он все еще был в шоке. Отец был последним, от кого можно было ожидать звонка, это было последним, что можно было ожидать услышать, и в это все как-то с трудом верилось. —Обед, во вторник. Юнион-сквер**. Ожидаю разговора, — и он повесил трубку. Джон вздохнул и сунул руки в карманы. Сделав глубокий вдох, он огляделся. —Хей, Джон, — Алекс выглянул наружу. — Ты идешь? Джон кивнул. —Ты в порядке? Кто это был? —Все идеально, — Джон вошел, по пути поцеловав Алекса в щеку, — Нам еще нужно спланировать вечеринку, верно? *Большое яблоко — прозвище Нью Йорка. **Юнион-сквер (англ. Union Square) — одна из главных площадей Манхэттена, устроенная в начале 1830-х гг. там, где Бауэри соединялась с Бродвеем.