16th

Брофловски всего шестнадцать, и октябрьские кровавые листья будят его под утро и заставляют испуганно всматриваться в силуэты деревьев за окном. Дождь разрубает пространство и рассекает все возможные параллельные миры разом, и Кайл ненавидит дождь за собственный детский страх, за неумение объяснить себе его иррациональность, за отсветы молний на стене и пугающие выдуманные фигуры за стеклом. Брофловски всего шестнадцать, и тяжело дышать, заглядывая в его дом через мокрое окно, а затем торопливо и шумно покидать территорию через задний двор — значит, совершать моральное преступление. Картман ненавидит себя, стаскивая грязные ботинки и швыряя их в угол, ненавидит, лишая себя неудобной белой рубашки, ненавидит, наливая себе в бокал коньяк вместо того чтобы спокойно спать, а утром спокойно вести уроки. Картман знает, что Кайл боится дождя, и он успокаивает себя тем, что просто был рядом, на всякий случай. Конечно же, он не задыхался от собственной тахикардии, рассматривая бледные тонкие запястья своего ученика; конечно же, он не чувствовал горячие приливы в животе, когда Брофловски болезненно кусал губы, ворочаясь в полусне; конечно же, он не исцарапал свои руки аккуратными ногтями, наблюдая как нервно и неровно вздымается грудная клетка подростка. Конечно же нет! Картман залпом выпивает коньяк и жмурится, потирая широкую переносицу, и сдавленно сипит сам себе: — Ты обещал прекратить… Сраный ты ублюдок, а… Ещё один обжигающий глоток. Обжигающий, как взгляд Брофловски. Он всегда смотрит прямо и заинтересованно, медленно моргает и слегка наклоняет голову набок, когда не сразу вникает полностью. У него длинные тёмные ресницы и большие красивые глаза, аккуратные бурые брови и тонкие упрямые губы, которые… Картман стонет, мучительно реалистично воспроизводя образ в своей памяти. Ещё бы, уроки истории у девятого класса три раза в неделю. Итого четыре с половиной часа в одной комнате с рыжим кудрявым ангелом. Вечные дискуссии, споры, его трепетный ищущий разум, его стремление познавать, его острые безапелляционные выражения, которые ставят в тупик, его амбиции и желание быть в центре внимания — Картман вспоминает себя и улыбается, иногда они похожи. Только вот Кайл Брофловски — невинный подросток, а мистер Картман — грёбаный извращенец, бессовестно вожделеющий всем своим естеством. У Кайла круглые розовые коленки с редкими царапинами, у Кайла бледные впалые щёки, а у Картмана стояк на каждом уроке. Он вальяжно разваливается в своем огромном кожаном кресле, и это становится его собственной иллюзей неприступности, независимости и беспристрастности. — Мистер Картман! Почему люди не видели, что из себя представляет национал-социализм?! Иллюзия разбивается вдребезги, как только первый звук его голоса достигает ушей учителя. Голос проходит через невидимый барьер, словно его и нет вовсе, и Картман незаметно сводит ноги, чувствуя себя практически голым и незащищённым перед этим прекрасным ребёнком. Он прочищает горло, чтобы звучать нормально, и спокойно смотрит в злые внимательные глаза. — Потому что люди хотят, чтобы им говорили, что они особенные, и при этом желательно, чтобы им было, что есть. Германцы того времени — голодные, почти бесправные, ухватились бы за любую руку, если она сулила им величие. Что они, собственно, и сделали. Кайл продолжает смотреть прямо, пытливо и глубоко, так, словно пытается залезть прямо в черепную коробку. Картман пропускает пару ударов собственного сердца. Эти синеватые веки, которые становятся видимыми, когда Кайл моргает, существуют для того, чтобы нежно и аккуратно касаться их пальцами, этот крупный еврейский нос создан, чтобы бережно ласкать его губами и жадным языком, Картман готов вылизывать его ноздри изнутри, и ему мерзко от собственной концентрированной неправильности, от душащего обездвиживающего желания сжимать эти хрупкие плечики, оглаживать каждую выпирающую косточку и не дышать почти, потому что незачем, когда вот он — воздух, единственный необходимый, но не принадлежащий ни на йоту. — …ман! Мистер Картман! — М-м, да?.. — он выныривает со дна и барахтается слабо и неумело со своим огромным животом и грузом ответственности. Жжёный сладкий голос способен утопить его и поднять обратно, и это невероятно. Картман часто моргает и пытается сосредоточиться на чём-то помимо солнечных лучей в маленьких рыжих завитках. Картман ненавидит такой цвет волос. Это лучший цвет волос, боже. — Я спросил, а Вы бы боролись? Или Вы бы проголосовали за Гитлера тоже?.. Брофловски всего шестнадцать, но он куда больше увлечён школьными предметами, чем типичными для подростка развлечениями. На уроках он почти не болтает с друзьями и очень редко погружается в посторонние мысли, не связанные с темой урока. И он недоволен, когда один из лучших преподавателей смеет отвлекаться. Тем более, если ему задали вопрос. Кайл буравит учителя взглядом и зовёт его до тех пор, пока взгляд того снова не приобретает осмысленность, и задаёт вопрос, который, пожалуй, на грани допустимого. — Я бы боролся, Кайл, — лжёт Картман, и ему кажется, что несведённая свастика на лопатке просвечивает через пиджак и рубашку. Ему кажется, что Кайл каким-то образом видит её, и укоризненно поджимает губы, кривит своё прекрасное еврейское личико… — Хорошо. Потому что… я не знаю, что делал бы я, — Брофловски всегда искренний с ним почему-то, хотя, возможно, он искренний со всеми. Картману болезненно хочется думать, что только с ним, — я люблю представлять себя в каком-то веке, и… я не знаю… что со мной было бы. Кайл, боже мой. Кайл. Я бы спас тебя любой ценой, мальчик мой, я бы ради тебя… Картман глотает вязкую слюну и сжимает свою ногу, чтобы не раствориться в нём, в его слабости, в его такой редкой, но обворожительной уязвимости. Картман всё ещё мистер Картман, и он ни за что не забудет это. — До конца урока пятнадцать минут. Поторопитесь. Пятнадцать. Минут. В паху ноет, тянет и болит, но в груди болит сильнее. Рыжая голова снова склоняется над партой. Он же не обиделся? Картман смотрит только на него, на его тонкие костлявые пальцы, сжимающие ручку, на его покрасневший нос. Всё настолько неправильно, насколько это вообще возможно. Непонятно только, как мир ещё не рухнул от такого катастрофического диссонанса: учитель-нацист влюблён в своего ученика еврейского происхождения. Нацист, впрочем, в прошлом, но тем не менее. Картман до сих пор не выкинул памятную символику, и она валяется где-то в кладовке. Когда все сдают тесты, мистер Картман позволяет себе случайно задеть рукой пальцы любимого ученика и никак не показать, что другая рука, что скрыта под столом, занимается тем, чем не должна. Он ведёт остальные уроки у других классов так, как и должен, как он умеет, когда рядом нет самого волнующего раздражителя нервной системы — остроумно, интересно и объёмно. Так, чтобы дети учились воспринимать историю сегодня как отголоски истории вчера, чтобы они понимали, почему тот или иной политик вёл себя соответствующе двести лет назад и почему такие же как он поступают сейчас аналогичным образом. Когда Картман выходит из здания школы (совершенно случайно в одно время с Кайлом), небо снова затянуто серым безжалостным полотном. Дождя нет, но по всем признакам скоро он хлынет, подобный своему ночному появлению, и будет столь же бурным и громогласным. Желтый автобус уезжает с очередной порцией школьников, и Кайл раздосадованно сжимает кулаки и тихо выплёвывает матерное слово. Прежде чем замечает крупную фигуру своего учителя по истории совсем рядом слева. — Ой. Извините, — Брофловски краснеет от стыда. Ему кажется, что его образ идеального мальчика рассыпается на миллиарды исчезающих кусочков, как Человек Паук в новом фильме Марвел, и он пробует виновато улыбнуться. — Всё в порядке, о чём ты, — успокаивающе беспечно кивает Картман, и поспешно достаёт зонт из своей сумки. — Сдаётся мне, сейчас как хлынет… Он с подавленным удовольствием замечает мечущееся отчаяние на дне тёмных глаз, и тут же практически умирает, потому что Кайл, — маленький, глупый жидёнок, — растерянно и отчаянно кашляет: — М-может, выпьем кофе? Здесь рядом есть классное место… Картман незаметно вытирает руку в кармане — он явственно чувствует следы своей спермы на ней даже после того, как дважды вымыл руки с мылом и остервенело оттёр капли с брюк, и задумчиво отводит взгляд. Так, словно он вообще способен сомневаться сейчас. Словно он ещё может позволить себе выбирать, принять ли предложение. Внутри него всё не просто кричит — вопит на десятки голосов, и он вынужден размеренно кивнуть, сдерживая себя от того, чтобы коснуться хотя бы плеча Брофловски. Вместо этого он смотрит на свои часы и с трудом застёгивает пальто на животе: — В принципе, можно. Я как раз ещё не обедал. В кофейне в самом деле ничего так: приглушённый свет, пастельная тёплая гамма и искусная каллиграфия на стенах. Пахнет отменным кофе и — немного — карамелью, и Картман думает, почему никогда не заходил сюда раньше. Даже не думал о том, чтобы зайти. Возможно, для этого необходимо это неосторожное юное существо с не слишком правильными чертами лица и паучьими тонкими пальцами. У Картмана встаёт снова, и он готов сдохнуть здесь и сейчас, лишь бы избавиться от этого ужасного мерзкого чувства. Он надеялся, что это всё останется в его снах, в его постели, в жарких исступлённых мечтах о гибком бледном теле, которое он натягивает на свой член то медленно — с удовольствием чувствуя каждый миллиметр натянутых стенок ануса, то быстро, бездумно, вгоняя толстый член в мокрое растраханное отверстие. В таких снах Картман ласкал его всюду — жестоко теребил соски, растирая их между крупных пальцев, сжимал бока до синяков и даже сосал его маленький розовый член, не ощущая никакого стыда, ничего, кроме безграничного, неземного удовольствия. Зато утром бельё было мерзко-липким, а руки тряслись смертельно. И хотелось выйти в окно и никогда больше не дышать. Потому что он не достоин жить после такого, не достоин дышать одним воздухом с ним — нежным чистым созданием, которое уважает учителей и не догадывается, что один из них — ублюдок, которому впору лечиться у психиатра. Которому следовало хотя бы сходить к нему и рассказать о том, что его рыжий ученик является самым прекрасным существом на свете. Возраст — это условность, раз за разом внушает себе Картман, глуша влечение алкоголем, но даже если бы это было так, то зачем он Кайлу, этому юному ангелу с преступно милыми кудрями? Зачем он, почти сорокалетний мужик, сдался Брофловски, которому всего шестнадцать? — Мистер Картман, всё нормально? Эрик резко открывает глаза и утыкается в меню, беспомощно пытаясь придумать причину сегодняшней растерянности. Кайл ведь может спросить. — Да, я задумался… — куда уж абстрактнее, боже, какой кошмар, — ты что выбрал? Картман достает кошелёк, потому что это всё, что он может себе позволить. Оплатить обед своего маленького, своего любимого, что смотрит пристально и как всегда словно бы прямо внутрь головы. Ещё его нога почти касается широкой ноги Картмана, и главное не думать об этом. Главное, не думать. — Капучино и яблочные дольки. Мне нельзя сладкое. — Почему?.. — теперь они смотрят друг другу в глаза, и окружающее пространство медленно перестает быть реальным. Исчезают официанты, посетители, надписи на стенах, желающие приятного аппетита. Остаётся только Кайл в своей белой майке, открывающей его тонкие почти прозрачные ключицы и красноватый торчащий кадык, и он, Эрик Теодор Картман, изо всех сил пытающийся выглядеть адекватным. Кайл невозмутимо откидывает кудряшку со своего лба и слегка тянет губы в улыбке: — У меня диабет. — Оу, — Картман шумно дышит и знает, что волей-неволей пожирает его взглядом, — это доставляет большие неудобства? — Не то чтобы. Это ерунда по сравнению со всем остальным миром. — Что ты имеешь в виду? — Картман совершенно определённо касается ногой ноги Кайла, и тот пока не отодвигается, и не убирает ногу. Кайл не отводит и взгляд, хотя это тяжело — Картман пронзает насквозь, и в то же время окутывает со всех сторон. Тяжело, мягко и тепло. Кайл слышит дождь, что замолотил по крыше маленькой кофейни, но ему не страшно. Жуткого чувства безысходности пока нет, и, возможно, больше не будет. — Я про то, что называется «законами жизни». Нас приучают к каким-то вещам с детства, чтобы мы привыкли и нам не было дискомфортно. Но это так не работает. Не всегда… — Кайл облизывает губы и качает головой. Он давно хотел вытащить это из собственного нутра. — То, что люди, которые пока что рядом с нами, не останутся рядом навсегда, мы найдём новых друзей, они — тоже… Мне это не нравится, мистер Картман… Мне не нравится то, что есть много вещей, которые мы не можем контролировать, как бы ни старались. Вы… понимаете?.. Картман дышит ртом и надеется, что этого не заметно. Сердце бьётся в горле и ещё немного — оно распластается жалким окровавленным куском на столе перед Кайлом. Бери — не хочу. Картман сжимает и разжимает кулак, и не может даже моргнуть. Потому что Кайл смотрит прямо и уверенно, Кайл распинает взглядом, и Картман даже готов быть жертвой, он и есть жертва, попавшая в капкан и уже порядком ослабшая. — Я понимаю, Кайл. Мы… не можем всё контролировать, ты прав, да, — у него слезятся глаза от чёртового неосуществимого желания просто обнять Брофловски. Прижать к себе, накрыть своим пиджаком, защитить от чего угодно. Боже. — Даже родители… мистер Картман. Они умрут… когда-нибудь… и останется только чувство вины и тоска. Это слишком… для меня… Я не уверен, что смогу остаться один… Как будто посредине океана на льдине. Когда всё вокруг будет рушиться. Я не могу рассказать об этом друзьям или… — он закрывает лицо руками, но тут же опускает их снова. Он растерянный, бледный и маленький. Картман медленно и осторожно тянется к нему через стол — чуть-чуть, просто чтобы быть ближе. Это ведь ничего не нарушает? Это ведь можно?.. Он совершенно точно не справляется с собой. — Кайл, я… — это сложно, это никак, это застревает в горле, и Картман уверен, что это последнее, что он когда-либо сможет сказать Кайлу, — ты… всегда сможешь знать, что я… рядом. Я то, что не исчезнет, когда всё будет рушиться. Это экстремум, потому что дальше огромная красная стена, за которую смотреть нельзя. Картман не может. Он вообще больше не видит ничего кроме чистого, удивлённого лица напротив, обрамлённого этими рыжими кудрями, он смотрит нежно и обречённо, потому что сдаётся. Потому что это очевидное поражение, и Кайл вправе делать с ним что угодно. Что ему заблагорассудится. Картман чувствует себя опустошённым и больным; он опускает голову и не думает ни о чём, потому что ничего больше нет. Но Кайл осторожно берёт его за руку, и это значит, что надежда всё-таки есть.