Минздрав предупреждает

Брок прикурил, с наслаждением затянулся, выпуская струйку дыма в высокий потолок медкабинета. Хелен Чо глянула на него с укором, покачала головой, но промолчала, лишь включила кондиционер на полную. Под потолком загудело сильнее, пахнуло свежестью. — Док, как такое может быть? — Брок вновь развернул на голографическом экране снимки, повертел их и так, и эдак, разглядывая сплошную черноту, в которую превратились его лёгкие. — Я был у вас полгода назад с огнестрелом, ничего же не было. Док, это шутка? Идиотский прикол пидора Старка? — Лейтенант Рамлоу, — Хелен сняла очки, села удобнее, сложив руки перед собой, было видно, что ей так же тяжело, и разговор совсем не идёт, да и оказаться она хотела бы сейчас где угодно, только не перед человеком, которому объявляет смертный приговор без какого-то права на помилование. — Мезотелиома плевры — достаточно редкая и агрессивная форма рака лёгких, её тяжело диагностировать, ещё тяжелее выявить симптомы до того, как болезнь переходит в неизлечимую стадию. Слишком быстро идёт распространение. Мне очень жаль. — Погодите, док, — Брок махнул рукой, сворачивая разом все голо-экраны, привстал, подался вперёд, нависнув над столом Хелен, удерживая сигарету губами. — Что значит, вам жаль? Вы совсем ничего не будете делать? А как же та чудо-машина, что латает суперов? Или она не для простых смертных? Хелен отвела взгляд, закусила нижнюю губу, подбирая слова, чтобы, видимо, не рубить сплеча. В повисшей в кабинете тревожной тишине было слышно, как тикали старые часы, висящие за спиной доктора Чо, гудел кондиционер, слабо шелестя бумагами на её столе. — Всё не так просто и однозначно, как вам кажется, лейтенант Рамлоу — Хелен развернула голографические экраны, вывела какие-то графики, схемы, где тут и там мелькало имя Брока, не предвещая тому ничего хорошего. — Ваш организм по какой-то причине не воспринимает раковые клетки, как чужеродные, вредоносные для него, и не отторгает их. "Лазарь" только ускорит разрастание. Дальше Брок не слушал, он курил одну за одной, глядя в большое панорамное окно, на яркую весеннюю зелень, голубое высокое небо, и не мог не усмехнуться от абсурдности происходящего. Вот как странно и по-идиотски складывалась его жизнь. Сорок с лишним лет он болтался неприкаянным, никому, по сути, ненужным, как говно в проруби, пробовал эту жизнь на зуб, прогибал её, имел во все возможные отверстия, выходя относительно сухим из любых неприятностей. Он был одним из тех немногих, кто смог пережить Гидру и при этом не коротал остаток жизни в не самой комфортабельной тюрьме у чёрта на рогах, а жил, наконец-то смог отдышаться, осмотреться вокруг, начать радоваться, влюбился, чёрт возьми, взаимно влюбился, влетел на полной скорости в двух самых охрененных мужиков и выстоял, не растёкся по ним, теряя самого себя, и вот жизнь снова его догнала и вдарила на полную, не жалея ни сил, ни средств. Рак. Нет, вы только вслушайтесь — рак лёгких у человека, который умереть мог уже несколько тысяч раз любым известным человечеству способом, а загибаться будет, харкая кровью и выплёвывая собственные лёгкие. — Док, — Брок раздавил сигарету в ладони, не чувствуя ничего, кроме усиливающейся мигрени и тяжести в груди. — Совсем нет шансов? Лучевая терапия, например. — В вашем случае бесполезна, лейтенант. Вы и ваш отряд столько раз подвергались разного рода облучениям, действиям отравляющих веществ, направленных магических воздействий, что я вообще не берусь предсказать и хоть как-то спрогнозировать итог течения болезни. — Хелен свернула окна, глянула так, что у Брока противно заныло в подреберье, тошнота подкатила к горлу и срочно захотелось выпить что-нибудь высокоградусное, видимо, как раз к месту в бардачке уже неделю каталась непочатая бутылка вискаря. Не терпел он жалости, не выносил чуть ли не до физического отвращения ни от кого, тем более не желал, чтобы его жалела именно она — единственный человек, который может вернуть с того света. Но, видимо, такова его дальнейшая судьба. — Мистер Рамлоу, давайте начистоту. Ваша работа не способствует долгой и счастливой жизни, наёмники живут мало, но ярко. Вообще чудо, что мы сейчас с вами разговариваем. — Вы меня уже списали, док? — Нет, Брок. Вы сильный, настоящий боец… — Списали, — уверенно протянул Брок прикуривая по новой. — Небось уже и Фьюри отправили файл о моей профнепригодности или сразу Кэпу. — Всё не так, лейтенант, вам ли не знать, что успех операции зависит и от здоровья бойцов. Вы первоклассный солдат, лучший из всех, кого мне приходилось латать, но поберегите себя, займитесь бумажной работой, планированием, тренировками новичков, оставьте войну молодым. Броку было, что ей сказать, что возразить — слишком эта тема была больной. Роджерс едва ли не каждую неделю, после миссий так уж точно, усаживал его на диван и заводил один и тот же разговор, уговаривая Брока не рисковать собой, ведь в нём нет ни грамма сыворотки, а общая охуенность от пуль мало спасает. — Сколько мне осталось? — просто и без обиняков спросил Брок, глядя Хелен в глаза, чтобы она и не думала врать. — Полгода, — ответила она, горько усмехнувшись. — Знаете, мне странно, что я не могу вам помочь, не могу подарить шанс, хотя вытягиваю этих пустоголовых ряженых клоунов с того света по сто раз на дню. Если вы решитесь на химиотерапию, и рост клеток удастся замедлить, у вас будет три-четыре года, лейтенант, подумайте об этом. Четыре года с теми, кого вы любите. Оно ведь того стоит? Брок выкурил несколько сигарет на стоянке, в машине, надолго завис в парке на скамейке, наблюдая за шутливой потасовкой ребятни на площадке. В голове было пронзительно пусто и ясно. Он уже знал, что будет дальше, знал, что данные не только у Фьюри, но и у Стива, обрывающего ему телефон последние полтора часа, знал, что не сможет взглянуть в глаза ему и Барнсу и увидеть там жалость, разлагающее душу сожаление, не захочет ставить их перед выбором, заставить самих произнести те слова, что добьют его окончательно, размажут вернее любой неизлечимой болячки или ещё хуже… смиренное самопожертвование ради будущего мертвеца. Что для столетних суперсолдат какие-то четыре года? Сколько раз он бывал на краю смерти, сколько скалился в лицо костлявой, отпихивал от себя её худые руки, а сейчас сам готов шагнуть в ее объятия, лишь бы не было сочувствующих взглядов, ломкого неловкого молчания. Четыре года агонии для Кэпа и Барнса, чтобы они наблюдали, как истончается его кожа, обтягивая кости, как он блюёт, корчится на полу туалета, стараясь хоть как-то держать лицо. Нет уж. Брок подбросил на ладони пузырёк с обезболивающим, выданный доктором Чо, отвинтил крышку, достал сразу две капсулы, запивая виски. У Брока было не так много мест, где он любил бывать один, ещё меньше, о которых не знали его любовники. Броку не хотелось показухи, красных пятен на светлых обоях гостиной, доплаты клининговым службам за срочность и косые усталые взгляды в тот самый угол, где с обоев едва-едва отмыли его мозги. Зауэр привычно лёг в ладонь. Твёрдый, весомый аргумент почти в любом споре, тяжёлый. Брок выщелкнул обойму, пересчитал патроны. Тринадцати даже слишком много, ему хватит и одного, главное приставить дуло к виску и… Телефон заголосил по новой. Брок удобно сидел на капоте своего чёрного бронированного монстра, привалившись спиной к лобовому стеклу, курил и смотрел, как солнце медленно заваливается за горизонт. Раньше, когда Гидра плотно держала за жабры, когда такие мужики, как Кэп и Барнс, могли только сниться, он приезжал сюда, в парк Хитер Хилс, выгонял машину прямо на дикий, совершенно безлюдный пляж и часами просиживал, глядя на залив, пил пиво и даже немного жил. Раньше Брок никогда бы не подумал, что докатится до того, что приедет сюда умирать. Но лучшего места и не сыскать. Залив, песчаный берег и грёбаный закат. Почти как в плохой мелодраме, где главный герой спивается, но находит в себе силы жить и бороться дальше. Встаёт на ноги и отвешивает судьбе знатный такой подсрачник. А у Брока нет сил. Грудина болит едва терпимо, хотя пилюльки дока на несколько часов творят чудеса: почти не больно, почти не рвёт глотку кашель, окрашивая губы алым. Только такой, как Брок, мог бы и дальше продолжать врать самому себе, отговариваться обычной простудой, пить шипучий аспирин, растворяя его в кофе, и на утро врать под недоверчивыми взглядами любовников, что почти здоров, а кровь на носовом платке… да где там эта кровь? Но сил нет, нет даже желания попытаться что-то сделать. Он круто просчитался. Обычно такие думают, что будут жить вечно, коптить небо, попирать ногами землю. Ан нет, обломитесь, судьба догонит каждого рано или поздно и огреет по хребтине. Так вот… залив, песок, закат и холодное дуло зауэра у виска. — Блядь, Брок! Чужой голос слышался как сквозь вату, будто бы откуда-то из другого мира, где всё хорошо и ещё половина жизни до финальных титров, а у Брока всё — выработан лимит счастливых случайностей. — Не смей! Вот только отчего так дрожали руки и предательски пекло под веками? Почему хотелось верить в какое-то нелепое продолжение, хоть ещё пять минут догореть закату и… Удар в челюсть снёс с капота, на холодный весенний песок, навалившаяся тяжесть не давала хоть как-то вздохнуть. Брок ударил в ответ, особо никуда не метя, лишь надеясь вырвать из захвата руки, скинуть с себя знакомую тяжесть горячего тела, чтобы не смел мешать. — Баки, ради бога аккуратнее, — обеспокоенный голос второго наждачкой прошёлся по нервам, вырывая из груди хриплый каркающий смех. Нашли. Выследили. Явились спасать. А он просил? Они не могли поинтересоваться, нуждался ли он в этом их спасении? Ебаные супергерои, вечные солдаты вечной войны с комплексом Робина Гуда на обе головы. Ладно Барнс, там ещё можно что-то попытаться списать на Гидру, отмазать его как частично недееспособного, частично с вечной справкой о дебильности, а вот Роджерс совсем отдельный кадр. С него можно рисовать плакаты о профдеформации и не подписывать, всем и так понятно про что всё это. И Брок расхохотался, раскинувшись на холодном песке, хохотал громко, отчаянно до выступивших под веками слёз. Да-да, именно от смеха. — Горюшко, — широкие горячие ладони подняли, прижимая к груди, словно ребёнка. — Застудишься же. Броку уже не до смеха, хотя лёгкие рвались, грудина ходила ходуном, дыхание сбилось и он мог только глупо икать, устало привалившись головой к надёжному плечу. — Завались, Роджерс. — Вот, ничего нового, Стиви. Как был мудаком, так и подохнуть по-мудацки решил. Не попрощался, записки не оставил. Его надежно усадили на переднее сидение рядом с водителем, укрыли курткой, правильно пахнувшей дорогим табаком, порохом и Барнсом, пристегнули для надёжности. Левого виска коснулись губы, обжигая слишком холодную кожу, стирая ощущение дула и скорой смерти. Но Броку было всё равно. Он выгорел за те несколько часов, пока курил на стоянке, бродил по городу, просиживал в парке, обдумывая, решаясь, а потом здесь… ровно тринадцать патронов. — Идиот, мудацкий идиот! — Барнс сел сзади, обхватив Брока за шею, сжал не сильно, скорее лишь обозначая намерения. — Баки, — Стив покачал головой, но смотрел вперёд, не скашивая взгляд на Брока, не улыбаясь уголками губ, не трогая привычно его колено вместо рычага переключения передач. Он смотрел прямо перед собой, неотрывно следя за дорогой, хмурился, кусал губы и молчал, никак не реагируя на разошедшегося и матерящегося на пяти языках Барнса, лишь плотнее сжимая губы и всё чаще поглядывая в зеркало заднего вида. — Извиниться не хочешь? Стив самолично вынес Брока из машины, не слушая усталых возражений, не реагируя на слабые попытки отпихнуть руки прочь. Отстегнул, бросив куртку Баки на заднее сидение, поднял на руки, прижал так, чтобы Брок и шевельнуться не мог, и внёс в дом, усадил в кресло. — За что? Брок хотел бы заткнуться, не говорить ни слова, может и правда извиниться за всё, но его несло. Слишком было горько за проёбанные моменты, слишком горело и тянуло за рёбрами, слишком больными глазами смотрел Стив, сжимая в тонкую полоску губы, не обрывая матерящегося Баки. — За вот это! На колени Брока упала папка с его личным делом. Ему не надо было открывать ее чтобы знать что там: медицинское заключение от доктора Чо, приказ об отстранении от полевой работы от Фьюри и рапорт об увольнении к чертям собачьим от самого Брока. — Извини, — пожал плечами Брок, скинув документы на светлый ковёр и только что ноги на них не поставил. Вытряхнув из карманов на низкий журнальный столик мелочь и ключи от дома, он достал сигареты, щелкнул зажигалкой прикуривая. — Брок, ради бога, — Стив выхватил у него из пальцев сигарету, раскрошил пальцами прямо на ковёр, совершенно не заботясь о его чистоте. — А смысл? — Брок прикурил по новой. — Ведь можно хоть что-то… — Нельзя, Роджерс, — он усмехнулся, надеясь, что это не выглядело слишком жалко, отчаянно, но по тому, как побледнел Стив всё выходило, что выглядело именно так. — Да что ты его слушаешь? — Барнс сел напротив, глянул зло, отбирая злополучную пачку. — Привязать к койке, и вся недолгая! Пусть сука терпит! Зато живой! Брок молчал, да и что тут скажешь? Это «зато живой» резануло не хуже хорошо наточенного скальпеля, взрезая кожу, попадая по самому больному. Он ведь хотел жить долго, трахаться, ездить на пикники, орать на этих идиотов после миссий, хотел просыпаться утром от минета, пить в постели кофе. Он хотел жить. Больше они не говорили на эту тему. Брок послушно отказался от сигарет, пил свои таблетки, ездил на химиотерапию, выл от боли, когда никого не было рядом, похудел, начал терять волосы и желание бороться. Каждое утро смотря в зеркало он видел себя совершенно другим, незнакомым, находя на лице новые морщины, седину в отросшей щетине, ощущал себя совершенно разбитым стариком. Потому нисколько и не удивлялся тому, что любовники отдалились, теряя к нему такому какой-либо интерес, да и на что тут реагировать? Брок скривился. Да он и сам старался не появляться им на глаза, не бередить душу, не испытывать терпение, перебрался в отдельную комнату, даже замок врезал в дверь. Они ничего не сказали. Промолчали, когда он запретил таскаться с ним в больницу, когда перестал выходить на совместные завтраки. Отстали, когда он увернулся от приветственного поцелуя. Брок помнил, что они не обещали ничего друг другу, не клялись в верности, вообще не было ничего похожего на «долго и счастливо». Это у Стива с Баки была любовь, преодолевшая время и пространство, чувства на все времена. В книжках и то не так красиво обычно пишут, а Брок, он лишь случайная переменная. Разнообразие в постели, свежая кровь… пресловутая собака, которая уже и не нужна, а выкинуть совесть не позволяет, привыкли, лишь бы не ссала на коврике под дверью. Очередная чёрная прядь полетела в раковину. Болело. В груди, где лёгкие, и чуть левее. А он-то любил, да нет, любит по-настоящему, как никогда и никого не любил за всю свою долбаную жизнь, и разлюбить не сможет, но кого это волнует? Не выкинули и ладно. Благородные, блядь. Брок поднял глаза к зеркалу, глянул на себя, на неровные клоки волос, на ножницы, зажатые в ладони, оскалился. Машинкой было бы и лучше, и ровнее, но под руку подвернулись именно ножницы, а так хотя бы не слишком сильно заметно, насколько сильно поредела когда-то идеальная причёска. — Это нормально, мистер Рамлоу, — принялась уверять Хелен, когда он со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, поняв, что лысеет, что доксорубицин оказал чересчур сильное воздействие на другие органы. Хотелось выть и снова вернуться на пляж в парк Хитер Хилс, на капот чёрного монстра и зауэру у виска, потому что вместо стейков было протёртое овощное пюре, залысины у висков и на макушке, слишком сильно прорезавшиеся морщины, тонкая, словно старый пергамент, кожа, отвратительная жалость в глазах окружающих и тихое «не надо, Баки», когда тот начал ржать, увидев, что сотворил со своими волосами Брок. «Не надо, Баки…» Брок не выходил из комнаты трое суток, двое из которых точно знал, что был в доме совершенно один, а старые связи и слишком соскучившийся по их общению Роллинз донесли — миссий у суперов давно уже не было никаких. Он скривился, понимая, что, видимо, с ним стало настолько невыносимо находиться рядом, что им… что они… Брок оборвал сам себя. Пусть так, зато живой, зато может хотя бы видеть, слышать, что творится в спальне за стенкой, прижиматься щекой к шершавым обоям, вгрызаться в ребро ладони, чтобы не скулить, не рушить им хотя бы это. Потому, когда Хелен Чо предложила перебраться Броку в больницу, он не раздумывая ответил согласием. — Мистер Рамлоу… — Хелен, прошу. Просто Брок, вы меня под такими углами знаете, что мистером меня звать уже даже неприлично, — попытался отшутиться он, натянуто улыбнулся. — Брок, — поддержала его отчаянную игру доктор Чо, — вы не хотите лечиться? — она села рядом с ним на больничную койку, открыла на экране планшета результаты последних анализов. — Вроде только всё идёт на поправку, вы начинаете меньше кашлять, желудочно-кишечный тракт привыкает к лекарствам, и стоит прийти Капитану Роджерсу или мистеру Барнсу, как ваше состояние будто по щелчку ухудшается, откатываясь к первоначальным значениям. Если они так на вас влияют, запретите им приходить, или я сама прикажу не пускать их в вашу палату. — Не могу, док, — Брок попытался улыбнуться. — И можно просьбу? — Конечно, — Хелена нахмурилась. — Заканчивайте с терапией. Дайте мне просто умереть здесь. — Господи, что вы такое говорите! — она прижала ладонь к губам. — Это не сложно, Хелен. Дайте мне уйти. — Я… я не могу. Капитан Роджерс. — Не вмешивайте Стива, это моё решение, и им не обязательно обо всём знать, — Броку хотелось курить. — Я больше не работаю на ЩИТ, вам незачем отчитываться перед ними. Это только между мной и вами, понимаете? Я подпишу все бумаги, только давайте прекратим хвататься за воздух и продлевать агонию. Устал. Доктор Чо принесла бумаги через час, долго не желала отдавать на подпись, переспрашивала, уговаривала ещё подумать и не пороть горячку, неуверенно врала про возможное исцеление и кусала дрожащие губы, протягивая отказ от врачебного вмешательства и ручку для подписи. Через неделю ему стало хуже настолько, что ночью отказало сердце. Брок пришёл в себя весь опутанный проводами, противно пищащими датчиками. От трубки искусственной вентиляции лёгких саднило в глотке, чесалось, да и пить хотелось едва терпимо. Брок неуверенно пошевелил запястьем, прямо над ухом заверещал какой-то прибор. — Врача! — где-то рядом гаркнул Баки, хлопнула дверь палаты. — Брок, слава богу, — от хриплого, отчаянно тоскливого голоса Стива больно ёкнуло в груди. Брок силился нормально открыть глаза, рассмотреть его, но не мог даже хоть как-то пошевелиться, лежал и смаргивал странную муть, застилающую всё вокруг, мог только слышать дрожь в голосе, чувствовать прикосновения сухих губ к щекам, тяжёлым векам, ощущать тяжесть в груди. Он слушал, не разбирая слов, всем существом тянулся к Стиву и не мог двинуться, не мог позвать, попросить обнять его, чтобы не было больше так холодно, чтобы из темноты прекратили тянуться руки, сковывая его, утаскивая обратно. Тёплая ладонь, знакомая, родная погладила по голове. — Спи, любовь моя. Набирайся сил. Ты так нам нужен, — отчётливо прошептал голос Стива пробиваясь сквозь темноту, достигая сердца, отпуская Броку все его грехи, надуманные ужасы, разрешая снова попытаться выжить. В следующий раз Брок открыл глаза уже под вечер, он снова мог нормально видеть, рассмотреть мелкие трещинки на потолке, слабо, но мог двигаться. Он не знал, какой был день, сколько прошло времени, но аппарат ИВЛ с него сняли, убрали и половину других неизвестных ему приборов. — Кризис миновал… Вздрогнув, Брок скосил глаза, а потом и вовсе повернул голову. Барнс сидел напротив его койки, лохматый, заросший щетиной, казавшейся чёрной в сумрачном свете, и смотрел с каким-то злым смирением, кривил губы, явно сдерживаясь, чтобы не заорать, не наговорить лишнего. — Брок, — его голос звучал глухо, устало. — Зачем ты так? — Брок было открыл рот, захрипел, силясь ответить, как на губы легла живая ладонь Баки. — Молчи, молчи ради всего святого, Брок. Ты скажешь сейчас какую-нибудь глупость, и я придушу тебя, понимаешь? Брок понял его, с кристальной четкостью осознал, что успел натворить, насколько больно сделать тем, кому этой боли никогда не смел бы пожелать, кому угодно, но только не им, а потому плотнее сжал губы, кивнул, отворачиваясь, кляня самого себя. Ему не нравилось чувствовать себя предателем, но никакое другое определение тут не подходило. Даже если его и не любили так, как он того хотел, как мечталось и грезилось, когда засыпал вместе с ними в одной постели, Брок подарил всего себя, отдал по первому требованию, без возможности повернуть всё вспять. Он принадлежал самым лучшим людям на свете и больше не имел на самого себя права, лишь бы оставаться рядом, хоть так, как собственность. — Опять хуйню думаешь. Не надоело? — голос у Баки был спокойным, тусклым, без эмоций, ярких насмешливых ноток, прорезавшихся только совсем недавно, когда он наконец вспомнил совсем всё, перестал метаться на две реальности и принял самого себя со всем тем багажом, что числился за Зимним. Брок не повернул голову, не ответил, нечего ответить было, особенно когда кругом не прав. — Знаешь, командир, — Брок вздрогнул. — Ты дурак. Закомплексованный кретин и трус. А я-то думал, что это я самый проблемный в семье, — тяжёлая ладонь легла на голову Брока, потрогала лоб, переползла на щёку, очерчивая скулу. — Думал, что у тебя хватит мозгов напоминать нам не заигрываться, а вон оно как. Ладно Стив — вечный благодетель, против тебя и слова не скажет. Решил есть отдельно — пожалуйста. Не нравится, что мы тебя трогаем? Хреново, но тоже не проблема, потерпим. Перебрался в больницу? Не ори, Баки, может он нас видеть просто не хочет, — ладонь больно сжала плечо, но в груди Брока наоборот, что-то ожило, затрепетало робкой надеждой. — Вот какого хуя, командир? Чего тебе не хватает? Если заебали, то ты так и скажи, не рви сердце! Блядь, да не молчи ты, а! Грудную клетку сдавило болью, выкручивая эмоции на максимум, стискивая внутренности жёсткой железной хваткой, сбивая дыхание сиплым жалобным стоном, застилая взор мутной плёнкой непрошенных слёз. Брок молча кусал губы, давясь воздухом, задыхаясь, дрожа всем телом, зажмурился насколько хватило сил, почувствовав пальцы Баки стирающие мокрые солёные дорожки с его щёк. — Дурак ты, командир, и мы дураки. Баки аккуратно прилёг рядом, устраивая тяжёлую голову на животе Брока, круша последнее, что не давало отступиться от желания наконец сдохнуть, закончить гонку за призом, который тебе, мудаку, никто и не обещал. Дальше всё было странно, непонятно Броку. Его почему-то выписали из больницы, хотя лёгкие и не думали восстанавливаться, да и с чего бы это. Химиотерапия должна была только отсрочить вполне ожидаемый конец, а не сотворить чудо на пустом месте. Но доктор Чо впервые действительно, на памяти Брока, искренне улыбалась, пожимая ему руку, желая, если и увидеться в следующий раз, то на вечеринке по случаю его возвращения в ЩИТ. Баки загадочно молчал и улыбался, упорно отказываясь отвечать на какие-либо вопросы, а когда машина остановилась посреди заброшенного пустыря где-то в промзоне, Брок совсем растерялся. — Эй, мужики! — он нервно защелкнул ремень безопасности, наотрез отказываясь выходить из машины. — Я, конечно, мурло, урод и так далее, но место для моей могилки могли бы выбрать и поживописнее. Стив улыбнулся, открывая дверь с его стороны, самолично отстегнул ремень безопасности и получил в лоб, попытавшись подхватить Брока на руки. Он вышел сам, стараясь нисколько не опираться на молча подставленный локоть. Дышалось тяжело. Хелен, конечно, вкатала ему в вену порцию какой-то дряни ещё в больнице, пообещав несколько часов свободы от боли, но то ли с дозировкой ошиблась, то ли измученный организм Брока сжёг препарат, наплевав на все его потребности. — И что дальше? — саркастично выгнув бровь, спросил Брок, когда они замерли в центре пустыря. — Терпение, — шикнул Баки, оглядываясь по сторонам. Брок уже было ожидал, что из ниоткуда вдруг выскочит какой-нибудь сумасшедший учёный из Гидры в развевающемся на ветру белом халате, размахивая шприцом с неизвестной, жутко токсичной, экспериментальной дрянью, хмыкнул подавившись воздухом, схватился за грудь надсадно кашляя. — Стив, быстрее, — рявкнул Баки, не давая Броку сползти на землю, всё-таки подхватывая его на руки, не слушаясь слабых попыток Брока сопротивляться. — Хеймдалль! — заорал Стив, глядя в небо. — Биврёст! Брок даже вздрогнуть и закрыть глаза не успел. Сильно пахнуло палёным, дернуло так, что ему на миг показалось, что на части растащит, одну оставляя на обугленной, выжженой земле, а вторую, повинуясь асгардской магии, утянет в другое измерение. Лёгкие сжало, выжигая из них весь воздух, перед глазами вспыхнули разом звёзды всеми возможными цветами, ослепляя, а дальше была темнота и бесконечная иссушающая боль. Брок плыл в каком-то душном мареве, без возможности вдохнуть, чувствовал чьи-то холодные неторопливые пальцы, разбирающие его по косточкам, перематывающие тугие жгуты мышц, разбирающие по атомам. Ощущал взгляд, способный заглянуть за любые преграды, узнать обо всех тайных желаниях и мечтах. Но сделать ничего не мог, ни двинуться, ни послать виртуозно на хуй, даже тихо скулить и то не выходило. — Он сильный достойный воин, — звучал совсем рядом знакомый зычный голос, разбивая стройное пение на неизвестном, но в то же время близком Броку языке. А руки пробирались дальше в лёгкие, вычерпывая, выскребая черноту, вытягивая грязь, наполняя каждую клеточку ярким сияющим светом, от которого всё горело, плавилось словно в напалме. Броку казалось, что он стонет, воет волком, но снова дышит полной грудью, и от этого вой выходит радостнее и громче, волнует душу и бередит кровь. — Тихо, мой хороший, тихо, — слышалось откуда-то очень издалека, тянуло обратно, не давая провалиться с концами. — Тихо… Потерев глаза, Брок широко зевнул, перевернулся на бок, натягивая тонкое одеяло на голову, мечтая только об одном — нормально доспать, а не тащиться с утра пораньше в госпиталь на уколы с очередной дрянью, упорно избегать с какой-то идиотской надеждой заглядывающих ему в глаза суперов, сожрать в кофейне по дороге чёртов ванильный пончик и блевать из-за этого, не дойдя всего лишь десяток метров до больницы. Зажмурился, но свет, казалось, был абсолютно везде, просачивался сквозь тонкую кожу век. Брок вздрогнул. Поясницы коснулась широкая горячая ладонь, погладила по спине, чуть задержалась на лопатках, посылая по телу щекотные искорки удовольствия, погладила шею, правильно, так, как это было необходимо всё это время, чуть надавливая большим пальцем на шейные позвонки. Тихо застонав, Брок прогнулся, подставляясь, желая продлить уже немного забытую ласку, и тут окончательно проснулся, замер, боясь пошевелиться, чтобы не провалиться в видимо хоть ненадолго отступившую боль. — Проснулся? — хриплый со сна голос у самого уха хлестнул плетью. Брок подавился воздухом, готовый уже закашляться, ощутить привычный привкус крови во рту, но дышалось легко, только тяжёлая металлическая рука всё так же сдавливала грудь. — Я наконец умер, — перевернувшись на спину и глядя на высокий незнакомый потолок, заключил он и скосил взгляд на обнимающих его с двух сторон любовников. — Хуя себе… персональный рай. — Брок… — Стив уткнулся ему в плечо, улыбаясь совсем незнакомо, будто светясь изнутри каким-то внутренним светом, не одергивая за грубые слова, смотрел так, что Брок невольно вздрогнул. — Кэп, ты чего это? — Убить тебя, идиота, мало за такие выкрутасы, вот чего, — выдохнул он и поцеловал до того ласково, нежно, что Броку скулить захотелось, бестолково тыкаться носом в ладонь, прыгать выше головы, доказывая — достоин, заслуживает всё вот это как никто и не позволит никому отобрать эту крохотную частичку своего личного счастья. — Я жив? — Жив, уёбок! — металлическая рука сильнее сдавила грудину, до хрипа, до хруста, до пресловутых звёздочек перед глазами. — Баки, — пожурил Стив, хотя даже по голосу было слышно — улыбался. — Что Баки? Да этот, нет такого слова, блядь, кто чуть на тот свет от нас не слился! А ты «Баки»! — Барнс навис сверху, заглядывая в глаза с беспокойством, безмолвно спрашивая, не болит ли что. — Добить бы его! Скулы свело непрошеной улыбкой, в груди громко бухало, отзываясь во всём теле. Брок лежал на спине в чужой, незнакомой, но очень удобной постели, смотрел в чужой потолок и плевать хотел на насмерть приклеившийся к нему образ бесчувственного засранца, не способного на светлые эмоции, потому что сердцу не объяснишь, оно, глупое, оживало.