Язычник

"Руки трясутся от темных мыслей в моей голове, но ты единственное, что у меня есть..." То был предрассветный час. Небо начинало нехотя сереть, прогоняя смердящую страхом ночь. Соловей отпевал свои последние аккорды, возвещая о приходе нового дня, который, впрочем, нес в себе лишь старые счеты. Великий конунг дал выбор: христианство или смерть. Он великодушно позволил людям решать свою будущую судьбу самостоятельно. И самим же нести и бремя своих решений. Cеверяне выбрали. С присущей им холодной яростью, с поющими в бою сердцами и думами о Вальхалле. Они выбрали смерть, но не посмели оскорбить старых, но все еще не менее грозных богов. То были долгие дни, наполненные кровью, жестокостью и болью. Но сильнее прочего ощущалась решимость. Северяне с удивительным спокойствием шли против своего конунга, наполняя встречи могильным молчанием. Арнор не был исключением. Имея за плечами чуть больше тридцати зим, северянин твердо решил — древних богов он не предаст. Так решило и остальное племя, тем самым поддерживая своего ярла. Вот только далеко не все племена оказались столь принципиальны. Большинство решило, что выгоднее сменить веру, продолжая молиться старым богам в подполе, словно крысы. Арнор не мог их осуждать за это. Хоть волна презрения к ним и накрывала воина с головой. Сложно искать справедливость, когда война за веру топит в крови селение за селением, оставляя детей сиротами, а скудные поля не вспаханными, тем самым обрекая на голодную зиму горстку выживших. И Арнор более не искал. Он был ярлом. Да и сейчас остается им. А потому забота о своем народе намного важнее покореженной гордости. Именно поэтому, когда конунг проявил милосердие и обещал пощадить народ племен, не склонивших голову пред новой религией, взамен на жизни их ярлов, Арнор не колебался. Он простился с семьей, вознес молитвы в священной роще и поутру преклонил колено пред ликом конунга. С того момента воин потерял счет дням. Земля, великое благо и одно из немногих спасений, дарующая урожай и кров, нынче хранила в себе лишь смерть. По-осеннему холодная, пропитанная дождями и промерзающая каждую ночь, она монолитным кольцом окружала Арнора. Влага давно пропитала одежду, оставив на шерстяной ткани безобразные разводы. Мужчина уже привык, что вгрызающийся в кости холод не отпускает его тело ни на секунду. Как привык и к тому, что солнечный свет лишь раз в день посещает его сырую обитель, ярким копьем падая на голову и заставляя глаза истекать слезами. Яма, вырытая в земле - вот его новое пристанище. Но даже она не смогла сломить дух северянина. Арнор был верен своим богам. С каждым мгновением воину было все сложнее удерживать разум. Он не знал, сколько пробыл и сколько еще пробудет в земляной темнице. И эта темнота, а главное, полная потеря возможности ориентироваться во времени мучили намного сильнее, чем физические лишения. Конунг позаботился, чтобы его пленники могли сотни раз пожалеть о своем упрямстве, даже еду выдавая им нерегулярно, чтобы те и вовсе потеряли счет дням. А то, что Арнор был здесь не один, он уже прекрасно знал. Мужчина слышал, как некоторое время назад, сопровождая процессию сочными ругательствами, что покраснеть до свекольного цвета могла и гулящая девка, мимо прошел его давний товарищ - огненно-рыжий Сверр. Понял, что его точно также спихнули в глубокий колодец, отрезав от мира. Знал, что друг также, как он когда-то, со злостью бьет кулаками по влажным стенам, изрыгая проклятья. Подлые ублюдки. Они никогда не увидят чертогов Одина. И лишь Хель примет их прогнившие души в свои ледяные объятия. Уж Арнор знал, что боги не простят конунгу такого предательства. Да и лживый христианский бог того не спасет. Как может спасти тот, кого нет? От подобных мыслей из глотки северянина вырвался смех. Слабый, полный хрипов и грозящийся вот-вот перейти в удушающий кашель, но содержащий в себе злость и ярость. Да... это будет забавным уроком для конунга и его псов. Арнор от души посмеется над ними, развалившись на лавках в Вальхалле. Посмеется, но не забудет. Не сможет забыть. Да и как можно забыть? Выкинуть из головы картины, где вчерашний брат поднимает окровавленный топор, с которого капает кровь любимой женщины, и идет к тебе, намереваясь раскроить уже твою голову? Как кровь неестественно выделяется на блеклой траве, впитываясь в землю, где только вчера вы на пару сеяли рожь? Как на месте знакомого лица появляется кровавое месиво из мяса, костей и зубов? Арнор до сих пор отчетливо помнил чавкающий звук, с которым выдернул лезвие из головы Видара, и как тот мешком завалился на тело Йорун. Йорун, которая подарила Арнору троих прекрасных сыновей и которая встала с ним плечом к плечу против воли конунга. - Подлый ублюдок, - мужчина сжал руку в кулак, стараясь скрыть дрожь, что появилась не то от воспоминаний, не то от слабости, что уже давно поселилась в его теле. Северянин чувствовал, что гнилое место поселило в его теле болезнь. И лишь молил богов, чтобы умереть не здесь. Не от нее. Он желал погибнуть достойно, а не сгнить точно псу в яме среди объедков и дерьма. - Один... - шепот Арнора сорвался. Сверху послышались лязг и скрежет отодвигаемых засовов. Наверняка принесли очередную порцию сухарей, призванную поддерживать иллюзию жизни в его теле. Мужчина презрительно сплюнул вязкую слюну, что едва не осталась у него в бороде. Продолжив хриплым, отвыкшим от разговоров, голосом. - Один, не оставь своего сына. Ты - единственное, что у меня осталось. Ради чего я готов сражаться и жить. Не оставь. Дай мне шанс уйти как подобает воину, - с каждым словом северянин говорил все тише. - Поднимай свою задницу, отступник, - сверху вновь послышалась возня. Непривычная и неправильная. Обычно ему просто скидывали сверху черствый хлеб, да опускали деревянный кувшин с водой, стараясь лишний раз не обронить слов. Ведь многие из северян чувствовали вину. Хоть и не спешили отстаивать свою веру. - Поднимайся! Что-то ощутимо ударило Арнора по голове, и он с удивлением обнаружил, что это веревочная лестница. Неужели боги услышали его мольбы? Шатаясь и опираясь о стены, мужчина торопливо поднялся, потирая ушибленный лоб. И пусть ничего хорошего подъем в себе не нес, северянин улыбался. Кончились мрачные и полные неизвестности дни. Конунг решил его судьбу. Мужчина сильно сомневался, что впереди его ждет что-то милостивое. Да и не хотел, если честно. Не теперь, когда руки абсолютно всех испачканы кровью их братьев. На последних ступенях две пары сильных рук рывком вытянули Арнора на поверхность. То был предрассветный час. Небо начинало нехотя сереть, прогоняя смердящую страхом ночь. Соловей отпевал свои последние аккорды, возвещая о приходе нового дня, который, впрочем, нес в себе лишь старые счеты. Небольшая процессия из пяти человек неспешно приближалась к дубовой роще, от которой за версту смердело кровью. Конунг дал северянам выбор: христианство или смерть. И горстка непокорных ярлов выбрала второе. Арнор был в их числе. Он шел нетвердым шагом, затекшие конечности никак не хотели ступать твердо, и паре воинов то и дело приходилось его поддерживать. Мужчина теперь твердо был уверен, что ждет его впереди скорый конец. Один из конвойных любезно ему это сообщил. Входя под раскидистую крону, северянин увидел мрачную картину: восемь бездыханных тел лежали вповалку близ старого дуба. К ним подтаскивали хрипящего мужчину, чьи рыжие волосы были мокрыми от пота и крови. За время, что Арнор шел к древнему пню, жизнь окончательно покинула мужчину. - Встретимся в чертогах Одина, старина, - едва слышно прошептал северянин, мысленно прощаясь с другом. Арнор чувствовал, как его запястья и щиколотки стягивают веревкой. Видел, как стоящий рядом здоровяк правит нож. И в его душе зарождалось прозрение. Смерть не будет столь быстрой и легкой, как многие могли надеяться. Боги все-таки услышали его молитвы и дали шанс уйти достойно. Дали возможность испить эля с погибшими товарищами. Ярла уложили грудью на пень, раздирая остатки рубашки на спине. Озарение пришло неожиданно. И внутри у северянина все сжалось от понимания. Тогда он стал едва слышно шептать: "Великий Один. Бог-отец" Меж лопаток мужчину пронзила острая боль. Она раскаленными щипцами прокатилась от основания шеи до поясницы, разрезая кожу, мясо, мышцы. Арнор прервался, стискивая зубы в отчаянной попытке не закричать, сосредотачивая свое сознание на одиноком вороне, сидящем на толстой ветке дуба, всеми силами стараясь не чувствовать, как острое лезвие распарывает ткани, а горячая кровь стекает по бокам, одинокими каплями орошая промерзшую землю. Голос северянина зазвучал громче: "Прими в объятия свои мою душу. Клянусь волю твою в себе воплощать" Мозг пронзил звук ломающихся костей. Сильно отличающийся от того, что звучит, когда верный топор вгрызается в плоть противника. В этот раз ломались кости самого Арнора. Северянин не смог сдержать вскрика, когда сломанные ребра стали выворачивать. Одно за другим, вырисовывая страшный узор на фоне светлеющего неба. Обнажая белесые кости с ошметками мяса и крови. Ярл более не мог говорить связно. Его губы едва открывались. Слова путались. Но все же с трудом можно было различить: "Достойно и честно на битву идти. Под знаменем бога" То были долгие дни, наполненные кровью, жестокостью и болью. И это утро ничем не отличалось от них. Душа покинула ярла, оставляя пока еще горячее тело истекать кровью под руками палача. Собравшиеся здесь люди смотрели на казнь с присущей северянам решимостью, несмотря ни на что не забывая древние обеты: казнь кровавого орла обязаны смотреть все. Такова жизнь северян. Их сущность. И их боги. На толстую ветку дуба тяжело опустился второй ворон*. И по округам разнесся его хриплый крик. "В чертогах Вальхаллы"