Временный сожитель

Николай сегодня словно на иглах. Он бегает безудержно по особняку, ожидая родителей. Возможно, они даже просили его одеться и расчесать волосы — плевать, выглядеть хорошо и опрятно? Плевать. Плевать. Плевать. Гоголь, быть может, и рад тому, что случится скоро, но факт того, что он больше не один, откровенно говоря, настораживает. У его родителей некоторое время назад родилась в голове одна идея. Они хотят взять ещё одного ребёнка и воспитывать вместе с собственным сыном. Николай был не против, но сомнения родителей на счёт того, кого брать, мальчика или девочку, росли в геометрической прогрессии. Настораживает. По сути, Гоголю всё равно. Он надеется, что эта прекрасная юная леди будет примером для подражания и не посмеет ему ни в чём никогда отказать. Даже в любой непристойности. Даже, когда у неё нет желания. Эгоистично. Светловолосый подросток уже полностью составил портрет сестры его мечты. Она должна быть высокой, стройной и умной девушкой с длинными волосами и ровно остриженной чёлкой. Нагло и нереально. Каково же было его удивление, когда взрослые чуть ли не насильно втолкали в двери тощего паренька со встрёпанными чёрными волосами и глазами, как-то на грани испуга и удивления осматривающими огромные залы. Николай немного, но разочарован. Его ожидания не оправданы, а негатив по отношению к новому жильцу всё больше растёт. Тот дрожащими пальцами водит по ковке на перилах, думая, что они стоят явно дороже его самого и задумчиво кусает губы. А он красивый. — Тебя зовут Фёдор, верно? — Николай первый решается на диалог, но игнорирует то, что необходимо перед тем, как задавать вопросы, здороваться. Гоголь опирается плечом о белую каменную колонну и прячет руки в рукавах чрезмерно длинной рубашки. — Да, Фёдор Достоевский. — коротко и без лишних слов. Собеседник Николая снова молчит, но теперь всё чаще косится в сторону его нового сводного брата и сжимает в ладони резной металл. У Достоевского все вены отчётливо просвечиваются, а косточки на запястьях выпирают довольно соблазнительно. Подумать только, Николаю это нравится, но смущает лишь то, что такой интерес вызывает лишь спавший до уровня локтя рукав. — Ты собираешься снимать плащ, Дос-кун? — Гоголь мастер на нелепые прозвища и об этом знают, кажется, все. Он вытаскивает руки из карманов пижамных штанов на низкой посадке и подходит сбоку, касаясь пальцами отороченного мехом воротника. — Нет, с ним теплее. — Фёдор убирает чужую руку и идёт дальше. — Напомни, где твоя комната? — Я могу согреть тебя своим теплом, братик. — Гоголь тянет обращение и говорит как можно с большим издевательством. — Что, так не терпится залезть ко мне в постель? Светловолосый оценивает собственную шутку и смеётся, понимая, что говорит с новым жильцом не он, а нелепо надетая на душу маска. — Не стоит утруждаться, одежда прекрасно справляется и без тебя. — Достоевский любит пошлость, но не любит, когда преступают через грань. — Если бы ты слушал — знал бы. Твои родители сказали, что мы должны сдружиться, потому временно живём на одних квадратных метрах. Николай не любит, когда всё конкретизируют и не отвечают на его флирт. — Я покажу тебе дорогу в моё царство мрака. — Могу предположить, что оно напоминает цирк. Фёдор был прав. Комната, отделанная с излишней вычурностью, пестрящая всеми оттенками красного, жёлтого, оранжевого. На фоне этого сам темноволосый выглядит, как самый обычный монохром. — Я был прав. — коротко издаёт Достоевский и снимает свой плащ, откладывает в сторону и проходит вперёд. Стандартная комната стандартного подростка, кажущаяся для Фёдора какой-то непозволительно дорогой. — Я хотел пошутить! — наигранно весело щебечет где-то на входе Николай. — Кстати, у нас на крыше вечером открывается прекрасный пейзаж! Посмотрим на него потом? — Я, может быть, и был вынужден расти в детском доме, но солнце видел. — апатично и холодно. Николаю не нравится. Совсем. Манера общения этого парня контрастирует с притягательной внешностью, она отталкивает от себя, словно Фёдор самостоятельно окружает себя непроходимым рвом. Но Гоголю, не стоит забывать, интересен сам этот чужеродный колючий объект. — Ты устал? — Николай снова переводит тему, ведь слушать отказы нет смысла, а самомнение и желание ударить царапает острыми когтями где-то внутри. — Не хочешь спать? Он пытается быть милым и приветливым, но по лбу течёт капля пота, когда Фёдор складывает рубашку Николая. Валяющуюся на кресле, в шкаф. Он просто немного, но перфекционист. — Не веди себя, словно ты моя мамка. — нет, брюнет вовсе не зол и не агрессивен, потому Гоголь подходит к нему сзади и снимает шапку с чужой головы. Он кладёт вещь в сторону, ожидая чего-то страшного, но его брат просто как-то странно смотрит, заправляя за ухо выпавшую прядь. Глаза у этого Достоевского какие-то странные. У блондина возникает мнение, что цвет их зависит от настроения обладателя. Впрочем, не стоит так много думать, ведь этот тихий и неприметный паренёк вряд ли сможет помешать, верно? *** Вечер настал слишком быстро. Слишком. Фёдор апатично читает книгу и молчит, периодически выпрямляя свои длинные худые ноги, а Николай наблюдает, краем глаза смотря на появляющиеся в телефоне сообщения. Скука. Какая же она сука. Его брат редкостно неразговорчив и отвечает односложно. Блондин извёлся, ведь мечтал совершенно о другом. Извращенец. Достоевский уже спит, а Николай выключает телефон и свет в комнате. Эта ночь будет мирной, Но новый жилец просыпается посреди ночи и почти беззвучными шагами пробирается к окну. Николай идёт следом, даже слыша, как недовольно шипит «братик». — Тебе нравится смотреть на звёзды? — Нет. — Тогда почему ты тут стоишь? — По той же причине, по которой ты задаёшь миллион вопросов. Любопытство. Самое банальное любопытство. До Гоголя поздно доходит, что Фёдор невольно сравнил себя со звёздами. Они вроде бы так близко, но на самом деле очень далеко. Дальше, чем можно подумать. Но ведь есть выбор, правда? Смотреть и думать о их дальности или просто протянуть руку, растопырив пальцы. Фёдор скатывается по стене, садится на паркет и смотрит на Николая. Последний чрезмерно медленно подходит и садится рядом, смотря вместе с тем уже попросту в пустоту. А после поворачивает голову Фёдора, подцепляя за подбородок пальцами, смотрит в чужие глаза. — Слишком рано. — Ты даже не скажешь, что это неправильно? — дыхание Гоголя опаляет бледную щёку. — Рано. — Николай не понимает, что пытается до него донести брюнет, потому просто делает первый шаг, кусает нижнюю губу собеседника, проводит по ней языком, кладя руку на внутреннюю сторону бедра Достоевского. Тот не против, ведь любит пошлость и кусает в ответ. Николай не против, ведь любит, когда отвечают на его флирт. Они целуются размеренно, прикрывают глаза, лишь изредка поднимая ресницы, чтобы взглянуть. Фёдор хорошо целуется, Николаю нравится, он водит ладонью по спине, а после тянет брюнета на себя за воротник рубашки. Достоевский и правда холодный и худой, но вполне способный толкнуть сводного брата на пол и лечь сверху, как-то особенно нежно целуя. Обманчиво нежно. Фёдор первый отстраняется, прикладывает палец к чужим губам, облизываясь. — Тссс… А после поднимается и уходит бродить коридорам, ведь знает, что Николай пойдёт с ним.