Клубника со сливками

Джеки Роллинз был очень некрасивым ребёнком и ни капельки не походил на маленьких белокурых ангелочков братьев, точно таких же омег, как и он сам. — Переносила, — морщилась, глядя на него, бабка и проклинала невестку последними словами. — Ты ещё расцветёшь, — успокаивала мать, гладя хлюпающего разбитым носом Джека. Не расцвёл, не стал краше, не начал пахнуть сладко и призывно, как нормальные омеги, в его теле не прибавилось летящей хрупкости и очарования. Скорее наоборот. Джекки раздался в плечах, вымахал к окончанию старшей школы, обгоняя по габаритам даже альф из школьной футбольной команды. — Мам, я урод? — Ну что ты, малыш, — снова успокаивала она. — Ты особенный и встретишь такого же особенного человека. Джек правда пытался поверить ей. Пытался, и у него почти получилось. Первым особенным человеком Джеку показался Клиф Карсон, капитан команды по борьбе, суровый, серьёзный и замкнутый. Он молча провожал Джека взглядом и был одним из тех немногих, от кого до сих пор не поступило ни одного оскорбления. — Роллинз, — Клиф пригвоздил Джека к месту тяжёлым хмурым взглядом. — Ты пойдёшь со мной на выпускной? Ты сразу не отказывай, а подумай. Джек ещё долго сам себе поверить не мог, стоял рядом со своим велосипедом и смотрел вслед первому альфе, обратившему своё внимание на такое несуразное существо, как он. Но внутри всё пело, сладко сжималось в ожидании своего первого всего: танца, несмелого прикосновения, поцелуя и… Джек зажмурился, потёр лицо ладонями, чувствуя, что отчаянно краснеет. Он тоже смотрел все эти молодёжные комедии и прекрасно знал, что бывало на выпускных с особо удачливыми омегами, которым доставались такие, как Клиф. И Джек даже был бы не против, нет, он был бы только за! К выпускному он готовился основательно. Младшие братья-омеги восторженно повздыхали, разглядывая фотографию Клифа Карсона в школьном альбоме и вынесли вердикт: Джеку обломилось-таки счастье, а значит, надо быть во всеоружии и попытаться заполучить метку сразу же после выпускного, чтобы потом только свадьба, детки и спокойная жизнь в пригороде Сан-Франциско. Джеку не верилось в «золотой билет», он слышать ничего не хотел про личное Эльдорадо, но сердце предательски частило, когда в школьных коридорах он снова и снова ловил на себе задумчивые взгляды теперь уже точно его альфы. — Ты что, реально втюрился в этого урода, братан? Джек замер в кабинке туалета, сглотнул, прислушиваясь. Запах Клифа он уловил сразу. Тяжёлый аромат бергамота привычно заполнял пространство, заглушая все остальные, показывая, насколько этот конкретный альфа силён. — Охуел? Сдался он мне! — Зачем тогда весь этот цирк с выпускным? Коди все глаза по тебе проплакал. — Трахнуть эту целочку хочу. Не было подо мной таких огромных ещё, — явственно усмехнулся Клиф, заставив Джека съежиться на унитазе, подтянуть ноги к груди и стиснуть зубы, чтобы позорно не разреветься. — А то мы уже подумали… — Дебилы, значит. Вот Коди правильный омега — тонкий-звонкий, крохотный весь. На одну ладонь посадил, а другой накрыл, и пахнет он правильно — клубникой со сливками. А этот… — Клиф сплюнул. — Высокий, широкий, как тренер Кравиц, и несёт от него гарью какой-то. Урод он, но урод сильный. Прикинь, такого поиметь! Это же гордиться можно — трахнул снежного человека в сортире на выпускном! Хлопнула дверь, отсекая Джека от разговоров, яркого удушливого запаха бергамота и больше не его альфы. Нет у омеги Джека Роллинза альфы и не может быть. Кому он нужен такой неправильный? На выпускной Джек не пошёл, банально не смог подняться с постели, проревев полночи в подушку, а на следующий день отправил свои документы в военную академию, куда принимали всех без скидки на пол, да и современные подавители и препараты, скрывающие статус, творили чудеса. Курсанты могли годами жить в одних комнатах и не знать статуса друг друга. — О, здорово, мужик! — желтоглазый вертлявый чёрт Рамлоу понравился Джеку сразу, хотя кто он, альфа или омега, как ни старался, всё не мог определить. Для альфы тот был слишком мелким и тонким в кости, для флегматичной беты — чересчур живым и громким, а для омеги — острым на язык и гонористым. Хотя уж кто-кто, а Джек слишком хорошо понимал, как сильно может посмеяться природа, вылепливая очередное своё творение. С Броком Рамлоу жить было легко. Он не заморачивался по поводу внешности соседа, не задавал неудобных вопросов, а вёл себя так, будто они половину жизни знакомы и сидели в садике на соседних горшках. А ещё он был невероятно упорным человеком, совершенно не реагировавшим на слово «нет», и был всё-таки альфой. — Слушай, бесят меня эти все пилюльки! — хмыкнул однажды он, укладывая волосы на голове гелем. — Ты ведь не против, если я не буду пить эту дрянь? Сомерс вон со своим бетой договорился, и они оба с колёс слезли. — Не против, — пожал плечами Джек, сам уже сомневаясь в правильности этой идеи. Брок ему… нравился. Не так, как широченный Карсон, но было в жилистом соседе что-то такое тёмное, влекущее, зажигающее в Джеке позабытый со школы огонь желания. А ещё было безумно интересно, как же он пахнет. Охуенно он пах! Едва уловив прорезавшийся после отмены подавителей запах Брока, Джек надолго заперся в туалете, стараясь совладать с собственным организмом, решившим, что чистота и непорочность — это, конечно, хорошо, но член конкретно этого альфы намного лучше и завлекательней. Уткнувшись носом в украденную с постели соседа футболку, Джек застонал сквозь плотно сжатые зубы, втягивая носом самый лучший аромат на свете — запах своего альфы. Брок пах густой, сшибающей с ног смесью ветивера и ладана. — Господи боже мой, — взвыл Джек, сжимая каменно-твёрдый член, впервые отдрачивая себе, пихая пальцы в задницу, уткнувшись носом в ворованную футболку, краем уха слушая, как Брок ходит по комнате, что-то напевая хрипловатым голосом. И кончая от этого всего так ярко, как никогда в жизни, едва успевая вжаться лицом в темную ткань, глуша отчаянные всхлипы. Джеку снова хотелось разреветься. Кончив, он сполз на пол, усевшись голой задницей на кафельную плитку, продолжая сжимать залитую спермой футболку того, кто уж точно не станет даже смотреть в сторону Джека. Не с его внешностью, запахом и везучестью. Видел Джек, каких омежек предпочитает Брок, не раз и не два улавливал на нём сладкие запахи течки, читал по довольной морде о том, где и с кем он провёл эту ночь. Глянув на свои кулаки, на толстый, только начавший опадать член, Джек совсем взгрустнул. Не посмотрит ни один нормальный альфа на такого омегу, не назовёт своим, что же говорить о странных ванильных мечтах о свадьбе, совместном быте, детях. Особенно Брок, который был заметно мельче, легче и не настолько широк в плечах, чтобы соперничать с Роллинзом. Но Джек не привык отступать, а менять комнату, сбегая от собственного помешательства, так и вовсе не хотелось, слишком он успел влипнуть в этого альфу, принял его, почувствовал связующую нить идеальной пары, истинной. Но какой из Джека Роллинза истинный омега для яркого Брока? И он терпел, сцепив зубы, пил таблетки горстями, обливался спреями, скрывающими любые проявления его природного запаха, и дрочил. — Хорошо тебе, друг мой Роллинз, — часто вещал Брок, развалившись на постели после очередной случки, вымотанный, воняющий приторно-сладкой карамелью. — Мне бы такую выдержку! Мужик, ты кремень! Джек только плечами пожимал. Не рассказывать же соседу по комнате, что именно ты воруешь у него одежду после тренировок, чтобы, вжавшись лицом в пропахшую потом борцовку, отдрачивать, скуля в голос, втягивая пряную травяную смесь, вздрагивая от любого шороха за дверью и в тоже время мечтая — вот сейчас откроется дверь и… Дверь никогда не открывалась, Брок не стучался, выясняя, сколько можно просиживать в ванной, а Джек всё сильнее выгорал, погружаясь всё глубже и глубже в странное чувство полной принадлежности одному-единственному альфе, улавливая его запах везде, где бы тот ни находился, выделяя среди мешанины других ароматов, ни разу не ошибившись. Но и Брок не отстранялся, за все пять лет не сказал Джеку ни одного недоброго слова. Всегда был приветлив, весел и не лез с расспросами про идентичность, хотя один раз и обмолвился по пьяной лавочке: — Был бы ты омегой, Джекки, я бы на тебе женился, но клубника со сливками… — И вырубился, так и не договорив. Сколько бы Джек ни сидел тогда рядом той ночью, Брок спал как убитый, не желая пояснить, что там с этой ёбаной клубникой им всем, альфам, так взъелось? Академия пролетела быстро, но Джек и не думал отдаляться от своего личного проклятия, хоть и пытался по первости выбрать часть для прохождения службы где-нибудь, где не будет Брока Рамлоу, но быстро отказался от этой затеи: слишком тоскливо становилось на сердце, тянуло хоть как-то коснуться, увериться, что ещё не до конца проебал свой шанс хотя бы на суррогат, пародию на счастье. Первая операция после учебки чуть не разрушила всё: Джека, шаткое равновесие между ним и его альфой, самого Брока, не истёрла в пыль несгибаемого внешне альфу. Первый бой вместо победного марша, как им представляли всё это командиры, описывая план военной операции, обернулся настоящим огненным адом, показавшим романтически настроенному молодняку истинное перекорёженное, перепаханное траншеями лицо войны. И многие поняли слишком поздно, что, как в академии на плакатах и в агитационном видео, ничего не будет, в реальной жизни убивают. Война не разбиралась в половой принадлежности, прореживая их взвод по одному ей известному принципу. Первым упал с пробитым горлом весельчак Соммерс, заливая нереально яркой кровью песок. Реднек и Теннер не добежали до укрытия всего каких-то пару метров и так и остались лежать под жестоким немилосердно палящим солнцем, пустыми глазами глядя в выгоревшее добела небо. Дальнейшее Джек помнил с трудом, стараясь не думать, не анализировать происходящее. Он слышал лишь, как тонко вскрикнул Карловиц, хватаясь за простреленное плечо, видел краем глаза, как осел, привалившись спиной к какому-то обломку стены, Смитсен. Джек упрямо смотрел лишь вперёд, на маячившую где-то там спину Брока, выискивал его взглядом, выцеливал, лишь бы успеть прикрыть, кинуться наперерез той самой последней пуле, послужить своему альфе хоть так. Они выжили, выбрались двумя счастливчиками из полусотни бойцов, устояли, отстреливая последние патроны, защищая никому не нужную высоту, пока не подошла помощь. По возвращении в лагерь Джек, игнорируя приказ начальства отправляться всем омегам в медсанчасть, старался не отходить от Брока, чувствуя в нём невысказанную боль, надлом, которого раньше не было, чутко улавливая запах гари в привычной пряной круговерти ветривера и ладана. Но не знал, чем помочь, как выправить то, что покорёжил огонь и жар раскалённых песков, как вытащить, заставить высказаться. Брок сидел на койке, смотрел на подрагивающие ладони и молчал. Это, наверное, первый раз, когда и сам Роллинз не знал, что сказать, а потому молча сел рядом, привалился к плечу. — Я трус, — голос Брока был страшным, глухим, немного потусторонним, будто с Джеком говорил мертвец, давно позабывший об эмоциях. Говорил-говорил-говорил, потому что должен высказаться. — Пёр вперёд, потому что боялся посмотреть назад. Иисусе, Джек, боялся обернуться и увидеть, что тебя больше нет. Что не уберёг, утянув за собой в ад. Мой Джекки… Роллинз вздрогнул, отстранился, неверяще глянул на понурившегося Брока. Ему хотелось переспросить, проверить, не ослышался ли он, правильно понял? Но Брока несло дальше, он подскочил, заходил по палатке, едва не задевая затылком матерчатый потолок, что-то рассказывал, но в голове Джека всё ещё звучали слова: «боялся обернуться и увидеть, что тебя больше нет», «мой Джекки». — Джекки, почему мы с тобой те, кто мы есть, а? — спросил Брок и глянул так, что у Джека язык отнялся. Он смотрел в глаза своему альфе, чувствовал его злую растерянность и молчал. Брок поджал губы, скривился, как от зубной боли. — Это всё хуйня, Джекки, всё хуйня. И вышел. Джеку бы броситься следом, втащить в палатку, рассказать всё — и будь что будет, но он снова себя вдруг почувствовал Джеком Роллинзом из старшей школы, некрасивым омегой, слишком высоким и широкоплечим, слишком резко пахнущим, каким-то всем «слишком». А потому он сидел на своей койке, глядя через откинутый полог палатки, как вспыхивает алым небо, разливается закатным золотистым багрянцем, роняя на желтый бескрайний песок кровавые капли отблесков, затемняя кривые цепочки чьих-то следов, уводящих далеко за горизонт. Джек сидел, смотрел на всё это великолепие и ждал, подготавливал речь, чтобы вывалить на Брока всё то, что горело в его груди последние пять лет, не давая ему сдаться, плюнуть на армию, на собственное будущее и вернуться домой, к матери, которая всегда примет, прижмёт его к своей узкой груди и будет рассказывать, какой он у неё особенный. — Роллинз, — в палатку проскользнул Коллин, медик из второго подразделения, именно таким омегой Джек и хотел всегда быть — тонким, миниатюрным, полногубым, со сладким, чуть приторным мандариновым запахом и маленькими острыми кулачками, которые он не стеснялся применять. — Иди и забери своего волчару! Он, пьянь такая, палатки перепутал, хорошо Рик ещё не вернулся, а то не знаю, кого бы мы потом по всей пустыне собирали. Чего сидишь? Задницу поднимай и забирай своего кобеля! — Как он к вам? — Почём мне знать? — Коллин пыхнул сигаретой, вскинул тонкие бровки. — Ввалился и давай хрень какую-то гнать, на колени передо мной бухнулся. Он, конечно, мужик неплохой, сильный, вкусный, но не хочу, чтобы из-за хорошей одноразовой ебли мне потом Рик поотрывал всё жизненно необходимое. Но я едва держусь! Так что уволакивай его и, вообще, запомни, детка: яйца альфы нужно держать в кулаке крепко, и тогда он на сторону смотреть не будет, а ты ему даже не даёшь? — Откуда? — сердце Джека предательски пропустило удар, он заглянул в палатку Коллина, обласкал раскинувшегося и мирно дрыхнущего на одной из коек Брока. — Это только вам, идиотам, не заметно, все остальные уже давно ставки сделали, ты первый жопу ему подставишь или таки Рамлоу пересилит природную интеллигентность и завалит тебя, не спрашивая мнения. — Коллин больно ткнул кулачком Джека в солнечное сплетение. — Так что не подведи меня, мужик, я на тебя ставил! Джек присел рядом с Броком на койку, глянул на свою ладонь и как мог аккуратно погладил своего альфу по голове, коснулся пальцами шеи и даже не удивился, когда Брок, не открывая глаз, обнял его, оплёл руками поперёк живота, утыкаясь носом куда-то в бок Джека, под задравшейся футболкой, касаясь губами кожи, будто выжигая клеймо. А Джек боялся шевельнуться, спугнуть это неожиданное откровение. — Понятно, — протянул Коллин, закатил глаза, явно не в силах больше выносить этот идиотизм. — Спите здесь, я утром вернусь. Зальёте спермой спальник — головы обоим пооткусываю. Какая сперма? Какой спальник? Джек даже не помнил, как ушёл Коллин, не помнил, сколько сидел вот так, несмело касаясь удивительно мягких волос своего альфы, слушая его дыхание, и смотрел сквозь приоткрытый полог палатки, как небо из багряного становится розовато-фиолетовым, как темнеет, окончательно укутывая лагерь сонной тишиной, вспыхивая в вышине мириадами ярких огоньков. Джек сидел и глупо улыбался, не чувствуя ничего, кроме горячего дыхания уткнувшегося ему носом в бок Брока, случайных сонных прикосновений губ к коже и ослепляющего незнакомого чувства в груди, настолько яркого, вытесняющего все страхи и сомнения, что Джеку вдруг захотелось поверить в себя, перестать прятаться за нейтральным статусом, открыться, показать, какой он на самом деле, поделиться мечтами и желаниями, сказать Броку: «Я твой!». Утро наступило слишком быстро. Небо на востоке посерело, загомонили часовые, сменяясь в последний раз. Лагерь просыпался. А Джек всё сидел и сидел, гладил Брока по волосам, спине, чувствуя, как тяжелеет в паху, а желание тёплым комком сворачивается в солнечном сплетении, начиная тихо вибрировать в такт дыханию спящего альфы, отзываясь во всём теле приятной сладкой дрожью. — Джекки! — влетевший в палатку помятый со сна Коллин чутко повёл носом. — Ты так сильно пахнешь! Рядом завозился Брок, сильнее вжимаясь лицом в открытый участок кожи, втягивая носом запах Джека, принюхиваясь, урча по-звериному, раскатисто, голодно, широко лизнул, обжигая ставшую вдруг слишком чувствительной кожу. — Н-нет! — Джек отскочил, выпутываясь из рук альфы. — Только не сейчас! Ломанулся к себе в палатку, надеясь успеть принять подавители, пока не накрыло неожиданной течкой, не свело все его труды к нулю. Он хотел открыться, рассказать, но не так, не в горячке течки, подставляясь, не в силах сказать и слова, объясниться. Не хотел лишать Брока выбора. — Во дурак! — крикнул в ответ Коллин. Джек и сам знал, понимал сложившуюся ситуацию, понимал, что мог воспользоваться природой и заложенными в альфах инстинктами. Но только не Брок, только не с ним. У Джека и так в жизни было мало чего хорошего, за что хотелось бы держаться даже в ущерб самому себе, и Брок был тем самым мерилом всего правильного и нужного, самым лучшим, единственным, кого Джек действительно уважал и боялся потерять. А значит, Брок заслужил узнать всё по-нормальному, разобраться раньше, чем они окажутся в одной койке. Потому как брезгливого отвращения на лице своего альфы Джек банально не переживёт. Таблетки нашлись сразу. Джек, не раздумывая ни секунды, выдавил из блистера в ладонь сразу три белых кругляшка и закинул их в рот, разжевывая, ощущая привычную вяжущую горечь, чувствуя, как отпускают неправильные мысли и желания, в голове проясняется. Всё так. Всё именно так, как надо. Вот сейчас Брок проснётся, они сядут, поговорят, и, может, в следующую течку Джеку больше не понадобятся подавители. В палатку Коллина Джек заглянул уже после того, как проветрил их с Броком, побрызгал по углам скрывающим запах спреем, и так и застыл, сжимая в кулаке полог. Он никогда не видел, каким Брок бывает, когда ему срывает тормоза, как он скалит зубы, притискивая к себе тонкое тело омеги, как гулко рычит, ещё не до конца проснувшись, не разбирая, кто перед ним, кто посмел помешать их единению. Джек никогда не видел Брока на грани и явно не готов был увидеть его сейчас таким с другим омегой. — Простите, — прохрипел Джек, отступаясь, разом теряя всю отчаянную уверенность в себе и своём решении. В палатке Коллина всё ещё горько пахло им, пахло смесью горелого пороха и крепкого чёрного чая, но уже отчётливо чувствовался и сладкий мандариновый дух. Джек скрипнул зубами, стиснул кулаки и, резко развернувшись, пошёл к себе. А чего он, собственно, ожидал? Чего он хотел от Брока? Неужто настолько сильно уверился в собственных силах из-за совершенно невинного прикосновения, из-за пьяных объятий, в которых не было и намёка на приязнь сильнее дружеской? Прав был Клиф Карсон, никому не нужен неправильный омега, никто на него не посмотрит. Джек сел на койку и застыл на месте, замер, теряясь в мешанине собственных чувств. Думать не хотелось, анализировать и что-то решать тем более. Для всех, кроме вездесущих медиков, снабжающих его экспериментальной дрянью, он был обычным бетой без запаха и метаний. С бетами дружили, их всё-таки брали даже в мужья. Бет уважали на службе, а значит, и Джек будет бетой. Бетой быть легче, только бы сердце перестало болезненно сжиматься. На плечо легла рука. — Что ты сидишь здесь один, Джекки? Джек вздрогнул, зажмурился, отсчитал до десяти и поднял усталый взгляд на Брока. Вот его-то он как раз сейчас и не готов был видеть, не желал чувствовать, как с ветивером и ладаном смешался приторный мандарин, навсегда пятная. — Отвали, Брок, задрал, — ответил он, скидывая с плеча руку альфы. — Не понял. — Что ты не понял? Отъебись уже от меня! — Джек поднялся, нависая над Броком, впервые пользуясь преимуществом в росте. — Иди ты уже на хуй! Но на этом он не остановился. Джек ещё много что сказал, старательно втаптывая собственные чувства в песок под ногами, выламывая из груди любовь и последние остатки веры в любое возможное между ними. Он говорил-говорил-говорил. О том, как устал следовать конкретно за этим альфой. Устал от его блядок и пьяных выходок. Устал прикрывать его спину, хотя кругом полно более достойных кандидатов. Устал совать голову в жерло вулкана только потому, что Броку так сильно захотелось сигануть именно туда. Когда же он наконец выдохся и поднял взгляд на непривычно молчаливого альфу, то испуганно отшатнулся. Перед ним, неестественно выпрямив спину, стоял совершенно другой человек, незнакомый Джеку альфа. В желтых глазах Брока будто что-то выгорело, оставив там только злую уверенность и обжигающий холод зимнего солнца. Всегда яркий, пламенно горячий и мягкий с Джеком Брок преобразился: жесткая линия челюсти, тонкая нитка плотно сжатых губ — он весь будто бы состоял из острых углов, бритвенно отточенных граней. — Я услышал тебя, Джекки, — обронил он, выходя из палатки. Джек и понять ничего не успел, как вещей Брока вдруг не стало, а на его койке оказался незнакомый омега. В следующей вылазке, куда Брок уже самолично набирал себе бойцов, для Джека не оказалось места. Дальше — больше… Брок будто бы вычеркивал Джека Роллинза из своей жизни, нарочно стараясь с ним не пересекаться даже по возвращении на территорию лагеря. А потом и вовсе пропал с концами — то ли перевёлся в другую часть, то ли уволился. Джек не знал, и спросить было не у кого. Человек "Гидры" вышел на Джека, когда тот уже хотел бросить армию, вернуться в родной город, но думал до последнего, всё не решаясь подать рапорт об увольнении. Всё же, кроме того как воевать, неправильный омега Джек Роллинз больше ничего не умел, и десять лет безупречной службы и внушительный список наград были тому превосходным подтверждением. Джек был лучшим, хоть эти десять лет и не знал, для чего просыпался каждое утро. Человек "Гидры" говорил красиво, правильно. Он не обещал золотых гор, мира во всем мире, светлого будущего, он предлагал порядок и хорошие деньги. Порядок, деньги и командира, который не подведёт. — Вы с ним знакомы, мистер Роллинз. Джек согласился, подписал документы, не читая, потому что действительно знакомы и сердце предательски частило от одного имени в строчке "Командование". Они не виделись десять лет, десять чертовых лет Джек не получил ни одной весточки, никто из старых друзей по академии не знал, где Брок, никто ничего толкового, кроме слухов, сообщить не мог. Десять лет глухой тоски, разбитых зычным: — Девочки, блядь, как можно нажрать такие жопы за неделю моего отпуска? Таузиг, тебя мама с папой для чего делали? Пончики жрать? Вот и лезь на турник! Мэй, сломаешь ему руку, похвалю, но автомат его тебе же и отдам! — Мистер Рамлоу, — человек "Гидры" ядовито улыбнулся, глянул на притихшего Джека, не смеющего оторвать взгляда от спины своего альфы и только что слюной на пол не капающего. — Можно вас на минуту? — Ситвелл, мне мясо больше не требуется! — рявкнул Брок, оборачиваясь, присвистнул. — Даже так? А мир-то тесен, Джекки. Брок изменился и внешне, и в каком-то глубинном смысле: окреп, возмужал, раздался в плечах, стесал все те острые углы, которыми оброс в одночасье от злых, брошенных по ошибке слов, но не стал при этом сколько бы то мягче, наоборот, отрастил зубы, научился смотреть так, что пробирало до нутра. И этот новый Брок заводил с полуоборота. — Снова работаем вместе, или ты на ознакомительной экскурсии? — злой оскал, растягивающий тонкие губы, нисколько не портил лицо этого породистого первостатейного мудака. Джек кивнул, соглашаясь на всё и сразу, сам не зная почему отказавший голос не дал произнести и слова, стоял и смотрел, как Брок, улыбнувшись одними губами, рассматривает его, сканирует, взрезая старые шрамы, выпуская кровь вместе со всеми дурацкими мыслями, желанием подчиниться, прогнуться в спине, как и положено любому омеге, если верить книжкам по половому воспитанию. С Джеком такое было впервые, даже в пору своей первой жаркой влюбленности в Брока он не испытывал такого яркого всепоглощающего желания принадлежать. — Роллинз, свободен до завтра. Получи расписание от Ситвелла и располагайся. Утром на разминку вместе со всеми, — безразлично, словно к одному из многих, кто был до него и будет после, бросил он и снова повернулся к замершим бойцам. — Чего встали, соплячье? Команды пиздеть не было! Джек и не надеялся, что всё враз изменится, станет как раньше или хотя бы немного попроще, и получится исправить сломанное однажды. Ведь по опыту знал — невозможно вернуться во времени. Он ведь узнавал потом у Коллина, сам не зная, для чего спрашивает, было ли у них что с Броком, и долго обдумывал услышанное в ответ про аллергию на цитрусовые, о которой слышал впервые, пытался потом хоть как-то связаться с Броком, но тот умел рвать раз и навсегда. — Роллинз, свободен, — повторил Брок, не оборачиваясь. Человек из "Гидры" выдал все инструкции и ключи от казённого жилья, успев объяснить, что Джек теперь собственность Рамлоу, как и все его бойцы, и вообще «надо читать, что подписываете, мистер Роллинз». Раскладывая свой немногочисленный скарб по полкам одного-единственного шкафа, Джек пытался понять, какое место в "Гидре" занимал Брок, почему он мог настолько спокойно и свободно отбривать Ситвелла, скалиться в ответ и рассматривать, словно пришпиленное к сукну насекомое, почему Броку доверяли людей и разрешали самому решать, будет ли он с ними работать или спишет в расход, и насколько он увяз в этой странной организации? Ответов не находилось. А задавать вопросы в открытую Джек бы не решился, не сейчас, не после того, что было. Главное — он наконец-то нашёл Брока, и с остальным как-нибудь уж управится. Вот только Брок не желал облегчать задачу. Он обращался к Джеку только по фамилии, гонял точно так же, как и всех, не щадя и не делая скидок на давнее знакомство, требовал полной выкладки, но и не принижал. — Пока нормативы не подтянете до уровня Роллинза, спать и жрать отменяется! — рявкнул он, кивая в сторону стаскивающего бронежилет Джека. — А он омега. Бойцы зло покосились на выронившего броник Джека, но затянули ремни потуже, выходя на новый круг. — А что, ты думал, я так и не узнаю, Джекки? — Брок закурил, внимательно наблюдая, как Таузиг тяжело переваливается через стенку, и, подхватив теннисный мячик в стоящей рядом сетке, зарядил тому в спину. — Джон, либо меньше жри, либо быстрее шевели булками! Мне ведь твоё личное дело принесли со всеми медицинскими данными, Джекки. — И? — Джек нервно одёрнул футболку. — И ничего. Не дёргайся, — Брок заложил руки за спину. — Я без любви не ебусь больше. Джек не понял, что означали эти слова, не уловил смысла, но остальной отряд, будто бы по слышимой только им одним команде, взял стойку, стараясь прожать новенького и единственного доступного для издевательств омегу. Джек не слушал, что про него говорили остальные, старался не вздрагивать от упоминания собственного имени, всё-таки он перерос комплексы и острую боязнь несоотвествия собственной идентичности, но иногда накрывало, слишком живо напоминая школу, туалет и злые слова того, кого он считал смыслом своей жизни. — Омега должен быть омегой, а не с винтовкой по минам прыгать, — возмущался Таузиг, подцепляя вилкой котлету, покосился на обедающего в отдалении от остальных Джека. — Омега детей рожать должен! За домом следить! — И ждать, когда альфа в пещеру мамонта притащит? Бойцы громко загоготали, но тему свернули, так как заприметили входящего в столовую командира. Джек действительно старался не слушать, но не слышать не получалось. Вообще, всё было намного сложнее, чем в академии. У Джека ехала крыша на миссиях от беспокойства, не получалось не искать глазами Брока, не выискивать его через оптику прицела во время заданий, не дёргаться прикрыть спину, не зажмуриваться, глупо улыбаясь, когда в динамике переговорного устройства после очередного взрыва слышался отборный мат и сиплое обещание обсудить сложившуюся ситуацию с энтузиастом своего дела, подорвавшим здание до того, как они с Агентом успели выйти. А ещё Джек старался не ревновать, молча прикусывая внутреннюю сторону щеки, когда слышал: — Отбой, все свободны, а я к принцессе, пожелайте мне приятного вечера, детки, — и эта многообещающая ухмылка сытого кота, знающего, что мисочка со сливками уже стоит на положенном месте. — Что у тебя с Зимним? — в какой-то момент стало настолько сложно и больно дышать, что Джека сорвало, потащило следом за насвистывающим какой-то весёленький мотивчик Броком. — А тебе какое дело, Джекки? — простой вопрос, сказанный совершенно безразличным тоном, будто поджёг короткий фитиль, слишком короткий, слишком задорно шипящий, чтобы успеть успокоиться и перевести всё в шутку. Джек поцеловал зло, голодно, кусая на удивление мягкие податливые губы, зажмуриваясь, ожидая удара в грудь, в солнечное сплетение, под рёбра. Но Брок не ударил, не оттолкнул зарвавшегося подчинённого, не улыбнулся криво, как умел только он, но и не ответил, губы не дрогнули, дыхание даже на мгновение не сбилось. Брок продолжал смотреть, и от этого взгляда пробирало так, что в пору тянуться к кобуре, приставить холодное дуло к виску, завершая свой бессмысленный бег с препятствиями. — Всё? Закончил истерику? — в жёлтых глазах горело всё то же холодное зимнее солнце. Джек кивнул, отступая на шаг назад. — Свободен до завтра, — не меняясь в лице, приказал Брок и развернулся в сторону лифта, идущего только вниз, в обитель его «принцессы». Зимнего никак не получалось ненавидеть, почему-то не хотелось пристрелить, хотя он и оказывался непозволительно близко к его альфе слишком часто, приваливался к плечу в конце операций и молча сидел, пока подразделение возвращалось на базу, касался интимнее, чем предписывал регламент, и смотрел в глаза только Броку, общаясь с ним без помощи слов, на каком-то глубинном подсознательном уровне. А Джеку оставалось следовать молчаливой тенью, стоять за дверью на страже этих странных отношений, не имея возможности даже завидовать отмороженной принцессе командира. Но хорошо хоть Джека больше никто не оставлял за спиной, не заставлял ждать на базе новостей о раненых и убитых. Джек теперь всегда был рядом с Броком. — Омегам не место в армии! — прогудел Таузиг, валясь под дерево, баюкая простреленную руку. — Этот омега сегодня из боя вынес и себя, и Лаучера в полном снаряжении, — спокойно ответил Брок, устраивая автомат на коленях и прикуривая. — И не пиздел, что устал и его неправильно распределили. Лучше принцессу смени, ему тоже отдых положен. Джек глянул на Брока. Тот сидел, удобно устроившись в корнях кряжистой ели, и курил, аж зажмурившись от удовольствия. Шрамы и морщинки, о которых Джек никогда не знал, как и истории их появления, прорезались сильнее, глубже, делая лицо альфы старше на несколько лет, выдавая крайнюю степень усталости. Уже второй год, как они снова работали в одной команде, второй год, как Джек пытался найти слова и объясниться, второй год, как смотрел, не имея ни на что другое права, выматывая самого себя. Второй год, как Брок вот так вот ненавязчиво хвалил, выделял Джека, ставил его в пример остальным, хотя он и правда заслужил эти слова, все до единого. Теперь они были всегда вместе, на всех заданиях, миссиях были правой и левой рукой немногословного божества по имени Зимний Солдат. — Что-то папочка сегодня особенно не в духе, — добавил Лаки, перетряхивая рюкзак в поисках сухпайка. — Ему мамочка не даёт, вот он и скалится, — ответила Мэй, штопая разодранные на колене тактические штаны. Джек подавился водой, нервно оглянулся на Брока, но тому уже было ни до чего. К месту отдыха отряда вернулся Зимний, свалил в кучу какое-то трофейное оружие и сел рядом с командиром, подлез к нему под руку, устраивая голову на коленях, и принялся о чём-то рассказывать, жмурясь и чуть ли не мурлыкая от того, как жесткие пальцы Брока аккуратно разбирали слипшиеся от крови пряди волос. В руке Джека хрустнул блистер с таблетками. Он видел, как дрогнули ресницы Зимнего и пухлых красивых губ на мгновение коснулась едва различимая улыбка, будто бы он выиграл в их неназванной войне первый приз, и Джеку теперь точно придётся отступиться, но об этом не могло быть и речи… А вот такой наглости он стерпеть уже не мог. Джек знал, что Брок его альфа, знал это уже очень давно. И кем бы ни был Зимний Солдат, Джек больше не желал делиться своим ни с кем. Устраивать истерик Джек не стал, приставать с расспросами и выяснять отношения посреди леса — тем более. Уж что-что, а ждать он умел, столько лет молчал и наблюдал за Броком. Что ему теперь какие-то пара часов? Но таблетки… таблетки полетели в мусорное ведро в тот же миг, как отряд переступил порог базы. Джек спокойно отмылся в общем душе под привычные скабрезные шуточки Таузига и Лаки, сдал оружие на склад и сел писать отчёт. Миссия была и правда тяжёлой. Целая неделя ползания на брюхе вокруг засекреченной даже от самих русских базы где-то в тайге ни для кого не прошла даром. Даже несгибаемая Мэй в последние дни сдавленно ругалась сквозь зубы и наотрез отказывалась становиться на часы с Лаки или Ридманом, говоря, что скорее либо их перестреляет и похоронит под ближайшей сосной, либо уйдёт в самоволку, зато всегда была рада взять в напарники Джека. Глянув на часы, он поднялся. Брок как раз должен был сдать на хранение принцессу, закончить со всеми отчётами. Джек знал расписание своего альфы до секунды, и сам не собирался задерживаться лишнее время на базе, чтобы не упустить момент и в этот раз, не разыскивать потом Брока по городу, ориентируясь по исчезающему запаху ветивера и ладана, не гадать, к какой из своих очередных блядей понесло Брока. Но да, он не ебался без любви. Джек усмехнулся, подпирая спиной стену около кабинета Брока. Но это не мешало его альфе пропадать вечерами не пойми где, возвращаться пьяным, воняющим сладостью очередного омеги, стаскивать, брезгливо морщась, одежду и простаивать с час под обжигающе горячими струями воды, надеясь отмыться. Джек первое время следил, пытаясь понять, что же движет Броком, что тот ищет в круговерти омежьих запахов? Почему обнюхивает каждого, с кем его сводит судьба? Первое время Джек злился, едва сдерживая самого себя, злой, совсем не омежий рык, стоило Броку уткнуться носом в шею очередной бляди… но Брок уходил тут же, ехал в другой бар, выискивал взглядом новое лицо, и всё повторялось: выпивка, какие-то грубоватые дежурные комплименты, широкая ладонь на острой коленке, поцелуй в шею, вдох, наполненный возбужденным запахом омеги, и разочарование на лице Брока. — Почему ты здесь? — Брок устало потёр шею, пропуская Джека к себе в кабинет. — Я всех ещё час назад отпустил. Кофе будешь? — Буду, — кивнул Джек, возвышаясь над своим альфой на целую голову. Он до сих пор был шире Брока в плечах, массивнее, но в то же время был омегой, которому по природе завещана хрупкая грациозность, лёгкость и роль ведомого. — Так что хотел-то? — Брок отвернулся к кофемашине, нажал на кнопку включения, доверчиво открывая спину. — Тебя, — ответил Джек, подходя ближе, почти ощущая желанное тепло, почти касаясь ладонью напряжённой спины, плечей, сильной шеи, волос. — Джекки… — шёпот, больше похожий на стон, огненной волной прокатился по венам, испепеляя остатки сомнений в принятом в лесу решении. Джек выдохнул, не веря собственным ушам, подался вперёд, вжимая в себя альфу. Он думал, что Брок развернётся, не даст к себе нормально прикоснуться, сжать в объятиях, уткнуться носом в волосы на макушке, вдыхая пьянящий, ставший слишком резким, почти удушливым, запах его альфы. Джек и рад был бы удару, лишь бы мозг позорно не отключался, голос не срывался на умоляющий скулёж, а руки прекратили ходить ходуном. Джек понимал, что им надо поговорить, обсудить последние десять лет и те пять, что были до, но не мог оторваться, вылизывая доверчиво подставленную шею, не мог не слушать «Джекки», стоном срывающееся с самых желанных губ, не мог не шарить руками, лаская, гладя, стискивая Брока, дурея от ощущения его руки в своих волосах. — Блядский боже, Джек! — рыкнул Брок, рванулся вперёд, почти влетая грудью в кофемашину, пытаясь хоть немного отдышаться, выровнять бешено скачущий пульс. И Джек отпустил, отступился, хотя и понимал, что Броку достаточно сейчас лишь бровью повести или брезгливо скривить губы, и он либо сам разденется, ляжет животом на его стол, подставляясь, либо пустит себе пулю в висок. — Так это ты так пахнешь, — застонал Брок, утыкаясь носом в свою ладонь, втягивая носом запах Джека. — Это ты… — он обернулся, зло зарычал, демонстрируя крупные клыки. — Это из-за твоего запаха мне сорвало крышу в Ливане! Это всё ты! Джек дёрнулся было в сторону, едва удерживая себя на месте, чувствуя, как подрагивают колени от желания опуститься на пол, вжать голову в плечи, испуганно забиться под стол, скулить, вымаливая прощение, лишь бы альфа не злился, лишь бы его ярость не коснулась и так на всё готового омеги. Все инстинкты вопили об опасности, но Джек был дефектным омегой, а потому не упал к ногам, не подставил беззащитное горло зубам более сильного. — Видимо, я, — ответил он, неловко повёл плечами, но увернуться всё же не успел. Тяжелый быстрый удар в челюсть ослепил, запрокинул голову назад. Джек сгруппировался, уже готовый отразить следующие удары, но их не последовало. Брок, тяжело дыша, отступил, сплюнул себе под ноги. — Уходи, — рыкнул Брок, слизывая кровь с прокушенной губы. — Уходи, пока я тебя не порвал, Джекки. Потом поговорим. Джек попятился к двери, чувствуя, как давят запах альфы и его едва сдерживаемая ярость. — Что у тебя с Зимним? — уже почти выскользнув из кабинета, на пробу спросил Джек. — Ничего. Он меченый омега, — сипло ответил Брок, с силой сжимая край стола. — Уходи. Джек выскочил в тренажёрный зал, под удивлёнными взглядами отряда метнулся в сторону раздевалки и уже успел добежать до своего шкафчика, когда стены сотряс громкий рык, от которого душа ухнула в пятки. Джек осел на пол, зажал ладонями уши, чтобы не заскулить, признавая поражение. В груди полыхнуло жаром. Он и не знал, что так бывает, не знал, насколько может цеплять сила партнёра, насколько сладко и неправильно хотеть альфу без таблеток и блокаторов, открываясь на полную, чувствуя всю гамму эмоций. Стоит ли говорить, что базу Джек покидал огородами, внутренне обмирая от каждого звука. Он знал, что Брок взбешён и если и сможет контролировать давно копившееся ощущение беспомощной злости, то сдержаться сейчас он и не захочет, скорее всего. А потому Джек даже переодеваться в гражданское не стал, лишь схватил ключи от машины и рванул в сторону парковки, на ходу изменяя маршрут, сталкиваясь со жмущимися к стенам техниками. — Командир?! — рявкнул он, столкнувшись с изумленным Зимним. — К столовой рванул, — без привычной победной ухмылки отчитался тот и тут же задорно, совсем по-человечески, улыбнулся, одобрительно показал большой палец. — Беги, Роллинз, беги. И Джек побежал, впрыгнул на переднее сидение, с ходу заводя мотор старенького "Фольксвагена". Захоти его Брок действительно поймать — выследил бы, пошёл по следу, хотя Джек и не думал особенно петлять, путать следы. Он чувствовал на себе прожигающий насквозь до нутра взгляд, ощущал голод преследователя. Брок появлялся где-то на периферии, обдавал запахом и исчезал, пугая персонал базы злым, предупреждающим не вставать у него на пути рыком, и в то же время слишком близко не подходил, не трогал. Но ощущение погони всё равно бродило в груди Джека. Он знал, что Брок явится вечером не только сбросить основной адреналин, наорёт на техников, вызверится на остальных бойцов, покажет, что он сильнее любого из них, чтобы и не смели задирать лапу на его территории. А пока он давал время Джеку снова всё для себя решить, напиться блокаторов, чтобы перестать пахнуть, закрыться у себя, спрятаться. Джек влетел в свою крохотную предоставленную "Гидрой" квартирку, окидывая взглядом жуткий бардак. — Вот кто тебя такого замуж-то возьмёт? — качала головой бабка в тщетной попытке привить внуку хоть немного омежьих качеств. — Вымахал каланча каланчой, пальцы только нитки рвать, к вышиванию не приладить, готовить не умеешь совсем, так хоть бы чистюлей был, но и тут природа поиздевалась. В кого ты у меня такой? Кое-как собрав грязную одежду в корзину для белья, запустив стиральную машину и протерев все доступные поверхности влажным полотенцем, Джек плюхнулся в кресло. Однако квартира от этого чище не стала. Сколько они с Броком в своё время воевали за чистоту в комнате, сколько тот боролся с Джеком и разбросанными носками, падающими отовсюду конспектами, вечно неглаженными рубашками? Джек ждал, нервно постукивая пальцами по подлокотникам кресла, поглядывая на часы, уверяя себя, что не ждёт ничего и ему всё равно, явится ли Брок, но он ждал, вздрагивал от звука каждой проезжающей мимо дома машины, кусал губы и старательно игнорировал собственное нетерпение. Когда за окном совсем стемнело, а спина напрочь затекла, Джек устало откинулся на спинку кресла, расслабился, запрокинул голову назад, смаргивать злые слёзы разочарования, и хотел было уже напиться, но в дверь позвонили. Подойдя к двери, Джек замер, прислушался, втянул носом, пытаясь разобрать кто там. — Джекки, — в голосе Брока всё ещё стоял рык. — Либо ты сейчас откроешь дверь, либо… Джек не дал договорить, распахнул дверь, отчаянно вцепился в ремни разгрузки Брока, втягивая его в тёмный коридор. Для него не существовало этих самых «либо». Он слишком устал быть один, без Брока. Никто другой не подходил так же идеально, не попадал в созвучие его сердца, не пах так же одуряюще хорошо, правильно. Толкнув Брока к стене, Джек приник к нему, вжался всем телом, не давая сказать и слова. Тот самый незнакомый жар раскалённым металлом потёк вдоль позвоночника, воспламеняя кости, кровь, выкручивая мышцы, наполняя тело странным томительным ожиданием, от которого хотелось стонать в голос, даже ещё толком не коснувшись своего альфы. — Брок! — на выдохе застонал Джек. — Сука ты, Джекки, — хрипло ответил тот, дёрнул наверх футболку Джека, задирая до самого горла. — Сука и мурло, столько лет мне яйца крутить. — Брок коснулся горячей ладонью дрогнувшего живота омеги, провёл пальцами по твёрдому, словно камень, прессу, обвёл впечатляющие грудные мышцы. — Бро-ок! — просительно, жалобно, лишь бы трогал, касался, оставляя на коже метки ожогов, слишком горячими были пальцы. — Господи боже, Брок!.. Джек опёрся ладонями на стену по обе стороны от лица Брока, тяжело, загнанно дыша, боясь сорваться, навис сверху, заглядывая в желтые глаза своего альфы, видя, как зрачок вытягивается в тонкую нитку, ноздри трепещут, а бледные губы, которых так сладко касаться поцелуем, дрожат, обнажая клыки. — Омега, — рыкнул Брок, выбросил руку вперёд, сжал ладонью горло Джека. — Мой омега! Запомни, Джекки, и ёбарям своим передай — ты мой омега! — Нет никого, — просипел Джек, облизал враз пересохшие губы, сглотнул вязкую слюну. — И никого не было. Ресницы Брока дрогнули, он зажмурился, изо всех сил грызанул нижнюю губу, слишком явно стараясь взять себя в руки, тряхнул головой, отгоняя сладкий морок. — Джекки, в постель! Быстро! Брок касался трепетно, аккуратно обводил кончиками пальцев тугие жгуты мышц, выцеловывал, вылизывал, тёрся, оставляя на коже свой запах, будто бы никого не было для него ценнее, будто бы он всю жизнь ждал именно Джека, искал только его запах во всех предыдущих омегах. — Маленький мой, родной, — шептал он в загривок напрягшегося было Джека, почувствовавшего прикосновение широких ладоней к ягодицам. — Позволь мне, не обижу, не сделаю больно, только позволь. Да и разве мог бы Джек отказать? Не сейчас, не после всех тех лет беспросветного одиночества, даже если страшно, до поджимающихся на ногах пальцев, до пропускающего удары сердца. Пусть больно, пусть лишь однажды, но Джек хотел принадлежать Броку, хотел слиться с ним, как пишут в дрянных слащавых омежьих романах. Но никак не мог расслабиться, не вздрагивать от легких касаний, не скулить, когда губы Брока прошлись слишком близко от члена, огненными поцелуями обжигая тазовые косточки. — Какой ты красивый, — шептал Брок. «Врёт!» — проносилось в голове Джека, но ему нравилась эта ложь, слишком нравилась, чтобы обрывать, прося умолкнуть. Пусть врёт дальше. Всем омегам в постели врут. Не был Джек ни маленьким, ни красивым, ни, уж тем более, родным. Джек был одним из многих, из тех, кем сладко пах Брок Рамлоу, чей запах тот приносил в общую комнату, а потом часами стоял под душем, тщательно намываясь, чтобы ещё горячим и влажным от воды завалиться под бок к Джеку, слушая вполуха, как тот вслух читал конспекты или слезливые романчики, которые Брок всегда высмеивал, задорно сверкая желтыми глазами. Но сейчас хотелось верить в собственную избранность, незаменимость, хотя бы на одну эту ночь. Брок касался везде, нежил, целовал, шептал какой-то феерический нежный бред, сам явно не понимая, что говорит, гладил, уговаривая Джека расслабиться, довериться ему, раскрыться, ласкал пальцами, вылизывал толстый, совсем не омежий член Джека, брал его в рот, пропуская глубоко в глотку, отвлекая от едва заметных поглаживаний там, где было сейчас особенно горячо, где нутро горело, предвкушая долгожданную ласку, пульсировало. Джек стыдливо зажмурился, спрятал лицо в сгибе локтя, когда палец Брока обвёл припухшие, скользкие от смазки края его дырки, проник внутрь на одну фалангу, ласково поглаживая стеночки. — Джекки, малыш, какой ты… господи… — задыхаясь шептал Брок, влажно вылизывая живот Джека, впадинку пупка. — Сдуреть можно, какой ты… мой! Джек всхлипнул, отбросил руки Брока, оттолкнул его, нетерпеливо перевернулся на живот, выставляя задницу. — Твой! Возьми! Ну же! Брок застонал, широко лизнул крестец своего омеги. — Не дури, всё будет, Джекки! Всё будет, малыш, только не искушай меня. Жесткие ладони сжали ягодицы Джека, погладили, разводя их в стороны, заставляя жалобно скулить. — Господи, какой ты здесь розовый, нежный. Горячий язык коснулся пульсирующих краёв входа, обвёл по кругу, собирая смазку, вылизывая, пробираясь в нежное нутро, туда, где особенно томительно полыхало неугасимое пламя желания. К языку вскоре добавился один палец, затем второй, гладя, массируя, растягивая упругие стеночки входа. Джек уже не понимал, где он, с кем и что творится. Вокруг была лишь слепящая пустота, сшибающий с ног запах ветивера и ладана, и слишком короткие пальцы в его заднице, дразнящие, но не достающие до средоточия удовольствия, лишь мешающие полностью насладиться близостью своего альфы. — Брок! Блядь, трахни уже! — взвыл Джек, вильнул бёдрами, почти скидывая с себя любовника, и тут же застыл, замер, ощутив всеми нервными окончаниями разом, как к растянутой истекающей смазкой дырке прижалась головка члена. Джек вжал голову в плечи, сгорбился, готовясь к боли. — Ну же, малыш, — от хриплого голоса Брока по телу промчались щекотные мурашки, отгоняя страхи. — Доверься мне, ласковый мой. Выдохнув, Джек растёкся по постели, отпуская самого себя. Он верил Броку, всегда верил, и тот никогда не обманывал, никогда не предавал, так почему сейчас что-то должно измениться? — Вот так вот, любовь моя, вот так. Брок толкнулся вперёд, вошёл только головкой, замер, скрипя зубами, дрожа, но удерживая себя от движения, давая привыкнуть, распробовать. Джек боялся шевельнуться, вдохнуть глубоко. Всё его существо вопило от радости, искрилось, посылая в мозг совершенно невозможные сигналы. Джек на пробу двинулся назад, пропуская Брока глубже, вслушиваясь в сиплое надрывное дыхание над ухом, то и дело переходящее на рык, прислушиваясь к самому себе, пытаясь поймать ту самую боль, которой так боялся. — Джекки, — Брок навалился на Джека, входя полностью, коснулся губами загривка, широко лизнул, урча. — Мой Джекки, только мой. Скажи, что ты мой. — Твой, — выдохнул Джек, дрожа всем телом. — Всегда был твоим. И громко взвизгнул, когда острые крупные клыки вцепились в загривок, слишком высоко, чтобы метку невозможно было прикрыть воротом форменной куртки, слишком больно и одновременно так сладко. Брок же рычал, сжимая зубы всё сильнее, до крови, стиснув ладонями поперёк груди, не давая нормально вздохнуть, дёрнуться. Он двигался, то выходя почти полностью, оставляя лишь головку, то заполняя до краёв, растягивая до предела, распиная под собой, наслаждаясь податливой жаркой глубиной, пульсирующей теснотой, будто засасывающей, не отпускающей, желающей слиться воедино навсегда, стать одним совершенным существом. Джек скулил, умирая от каждого толчка, и тут же возрождаясь, вспыхивая жарким неугасимым пламенем, разлетаясь яркими блёстками, выгорая, перестраиваясь во что-то новое и действительно правильное. Копившееся, скручивающееся тугой спиралью в груди чувство, ощущение, заставляющее выламываться в спине, подставляться рваным движениям, насаживаться плотнее, впускать на всю возможную глубину, отозвалось на очередной толчок звенящей переливчатой дрожью, заполнило всё существо. Джек закричал, забился, распятый под Броком, наполненный раскалённым жаром, чувствуя что-то странное, непонятное и в то же время настолько сладкое, что и не описать толком. Тонкие стеночки входа, и так растянутые до предела, пульсирующие, трепещущие, распирало что-то огромное, нестерпимо жаркое, сцепляя их, склеивая, запирая друг в друге. — Бро-ок! — взвыл Джек, стараясь вывернуться, разъединиться, понять, что происходит. — Узел, — прохрипел в ответ Брок, с жадным урчанием вылизывая налившиеся красным края метки, чуть подавая бёдрами. Джек заскулил. От каждого толчка, движения его альфы тело вспыхивало по новой, распадалось на части, утягивая разум в сладостное безумие, не давая двигаться и думать о чём-то другом, кроме члена альфы в его заднице. Уже позже, когда Брок благодарно коснулся губами плеча Джека и откатился в сторону, давая перевести дух, собраться с мыслями, Джек кое-как соскрёб себя в кучу, хотя тело протестующе гудело, не желая никуда двигаться, сел, притянул колени к груди. Он понимал, насколько прекрасным было то, что произошло между ними, что писатели в омежьих романах безбожно врали или были фригидны до безобразия, потому что у Джека не хватало слов, чтобы описать всю глубину единения, всю сладость и одновременную горечь. Джек сидел и молча наблюдал за тем, как Брок, нисколько не смущающийся собственной наготы, ходит по его крохотной спальне, подбирая одежду, явно собираясь одеться и отбыть. Всё, омега облагодетельствован, помечен и вроде как даже счастлив. Миссия альфы выполнена. — О какой хуйне ты в очередной раз думаешь, Джекки? — хмыкнул Брок, выудив из кармана джинсов пачку сигарет, распахнул настежь окно, усаживаясь голой задницей на подоконник, закурил. — Ты уйдёшь, — решившись больше не молчать, ответил Джек. — Уйду, — согласился Брок. — И ты со мной пойдёшь. Эта коробка, — он оглядел спальню Джека, — слишком мала для нас двоих, не терплю крохотных комнат. — С тобой? — неверяще переспросил он, приподнявшись на локте. — А ты против, Джекки? — Брок нахмурился, скосил взгляд куда-то на улицу и показал кому-то неизвестному средний палец. — Ты мой, был моим ещё с академии, когда я считал, что безнадёжно влюблён в соседа-бету, не обращающего на меня абсолютно никакого внимания. Был моим, когда я одурел от одного твоего запаха настолько, что скатился до голых инстинктов. Только ты, сучоныш, предпочёл отбрить меня, ткнуть носом во всё дерьмо, что я творил, а теперь ты так просто не отделаешься. Понял? Со мной поебаться один раз не выйдет, Джекки, ты мой, хочешь ты того или нет! — Хочу, очень хочу, всегда хотел! — признался Джек, но тут же вспомнил о том, какой он, дёрнулся, судорожно натягивая на себя простыню, чтобы Брок не видел длинных волосатых ног с крупными ступнями, широких, совсем не омежьих плеч, раскачанных рук с ладонями больше чем у него, альфы. — Я неправильный омега. — Ты идиот, — ответил Брок, окинув спальню Джека взглядом в поисках пепельницы, и, не найдя её, затушил сигарету пальцами и убрал окурок в пачку. Брок потянул край простыни на себя, встал рядом с кроватью, рассматривая своего омегу. И Джеку не верилось, что на него можно так смотреть, настолько тёплым, влюблённым взглядом, под которым хотелось горделиво расправить плечи, распрямить спину. Который плавил ничуть не хуже прикосновений, ласк и поцелуев. — Дурак ты, Джекки Роллинз, — впервые за долгие десять лет тепло улыбнулся Брок. — Но ведь я не пахну клубникой, — возразил Джек, прижимаясь к тёплому боку теперь уже точно своего альфы. — Какая, к дьяволу, клубника? — не понял Брок. — Ты как-то сказал, что женился бы на мне, если бы я был омегой и пах клубникой со сливками. Сев поудобнее, Брок опрокинул Джека навзничь, навис над ним. — Я на тебе женюсь, как только мы выберемся из всего этого дерьма с "Гидрой". Женюсь, и ты родишь мне детей, Джекки, — Брок коснулся ладонью его живота, ласково погладил. — А клубника… к чёрту клубнику, всегда ненавидел её запах. А ты пахнешь идеально. Ты мой идеальный омега. Лёжа в объятиях спящего Брока, Джек смотрел в расплывающийся перед глазами потолок и не мог не улыбаться. Из глаз катились крупные градины слёз, смывая всё, что не давало быть счастливым. Он сам не мог поверить, что сегодняшний день действительно настоящий, что он не снится, не мерещится уставшему от беспросветного одиночества сознанию. Джек был совершенно по-идиотски счастлив, он наконец смог дотянуться до самого важного, самого необходимого человека на свете, наконец-то смог с ним объясниться, найти в себе силы признаться и не прогадать. Он был нужен. Он был особенным, как и говорила когда-то мама. И да, к чёрту клубнику.