Мотылёк

      Ресторанчик «Гребешок», расположеный буквально в двух минутах ходьбы от набережной, славился на весь город уютом, приемлемыми ценами и хорошей кухней. Его охотно посещали целыми семьями, здесь часто гуляли дни рождения и праздники компании студентов. Но именно сегодня он был почти пуст, из-за погоды — с ночи зарядил изрядный дождь, временами переходящий в ливень стеной. Лишь одна единственная парочка обедала за столиком в самом дальнем углу зала: красивый, как картинка, хрупкий светловолосый омега лет, примерно, двадцати и симпатичный, некрупный молодой альфа-шатен с пластикой танцора. Омега удобно устроился на коленях у альфы, оба трепетно ласкались, кормя друг друга. Ворковали, хихикали, сияли счастьем и взаимным обожанием. Терпкий аромат страсти вокруг влюбленных сбивал с ног.       — Вот, — мурлыкал блондин, предлагая шатену на вилке немного рыбы или овощей. — Кушай…       Шатен, в свою очередь, тоже подавал ему что-нибудь вкусное, но — пальцами.       На то, как эротично омега питался, стоило посмотреть. Белокурая прелесть лучезарно улыбался альфе, демонстрируя белоснежные, ровные зубы и ямочку на левой, бархатной щечке, чуть наклонив изящную голову, обхватывал кусочек пунцовыми, зацелованными губами вместе с первыми фалангами альфячьих пальцев и всасывал в себя с едва слышным, пошлым причмокиванием, чтобы после неторопливо выпустить и облизать эти уже опустевшие пальцы кончиком алого, влажного язычка и только потом выпрямиться и прожевать подношение.       — Любишь рыбку, котенок? — спрашивал альфа омегу, и парочка застывала на несколько мгновений, глаза в глаза.       — Люблю, зойка, — шептал в ответ омега с жарким придыханием, — до остановки сердца люблю…       Полный чувства недлинный поцелуй, по-прежнему глаза в глаза, обмен кусочками.       — Май…       — Что, Бэне?       — А туматы* любишь?       — Люблю, только сырые… Тушеные и вареные — фу-у-у, гадость…       Поцелуй.       — Глоточек вина, котенок?       — М-м-м, спасибо, зойка…       Поцелуй.       — Тебе не дует? Не холодно?       — Нет, а тебе?       Поцелуй.       Еда из тарелок влюбленных убывала медленно. Такими темпами у парочки имелись шансы обедать до вечера.       — Не хочу расставаться, — вздыхал омега, обвивая шею альфы руками, — даже до утра…       — Так оставайся со мной, — альфа оглаживал ткнувшегося в его щеку носом блондина пониже спины ладонью. — В чем проблема? Хочешь, когда стемнеет, отвезу в интереснейшее место? Клянусь, тебе понравится?       Блондин отворачивал лицо, жмурился, расстраиваясь:       — Хочу, но не могу. Мне необходимо появиться домой, есть причины…       Поцелуй, и альфа отстранился.       — Я уже понял, что есть причины, Май, — парень более не улыбался, морщил, хмурясь, лоб. — Ты замужем, что ли? Или родители строгие? Так мы — истинные, нас разделять — грех. Давай я поеду с тобой, покажем наши метки?       Омега поник плечами.       — Не замужем я, Бэне, разведен, — он кусал костяшку среднего пальца. — И родители у меня не строгие, вполне нормальные, особенно папа. Дело в другом… — блондин замялся, не зная, говорить или не говорить. А, все равно, рано или поздно, придется сказать…       — У меня ребенок есть! — выпалил и побледнел, заткнув рот кулаком.       Признался и застыл испуганной статуэткой. Сейчас Бэне скинет его с колен, затребует у официанта счет, расплатится и исчезнет навсегда.       Секунды воцарившейся тишины тянулись, тянулись… Омега не двигался, придерживающий его за талию альфа тоже не двигался. Глаза в глаза, прерывисто дыша.       А потом альфа вдруг тепло, открыто улыбнулся.       — Альфочка, омежка? — спросил с явным облегчением. — Сколько лет?       Эм, Май ждал от Вабэна совсем иной реакции…       — Ты, кажется, не понял! — парнишка подпрыгнул и едва не свалился с коленей балеруна. — У меня! Есть! Ребенок!       Альфа аккуратно вернул омегу на место и чмокнул, растерянно отпихивающегося, в висок.       — Ну чего ты раскричался, глупый, — упрекнул, — из-за ребенка. Тоже мне, проблема. Родился же уже. С кем он сейчас, с твоими родителями, с нянем?       Окончательно сбитый с толку Май шмыгнул носом, готовый расплакаться, и Вабэн поцеловал парнишку в прижмуренные веки.       — Малыш — часть тебя, твоя плоть и кровь, — выдал, отправляя омегу в глубочайший благодарный ступор. — Вряд ли я полюблю его сразу, как увижу, подобного обещать не могу. Но со временем, понянчив… Фотки, показать, есть в телефоне?       Близкий к обмороку Май отрешенно покивал сквозь шум в ушах и потянулся к повешенному на спинку стула за лямку рюкзачку. По мнению парнишки, — безусловно, предвзятому и субъективному, — Вабэну среди всех альф мира не было равных в доброте и силе духа.       Пролистав фотографии ребенка истинной пары, в количестве примерно пятидесяти штук, Вабэн, бормоча «Ники, значит… Ничо такой карапуз, забавный…» вернул мобилку Маю и взялся за вилку.       — Давай-ка по-быстрому доедаем, котенок, — подрагивающим, неуверенным голосом велел он омеге, потирая метку на шее, — и поехали. Отвезу тебя к сыну, заодно с родителями твоими познакомлюсь. Пусть знают, за кого ты вскорости выйдешь замуж.       Без подготовки получивший предложение руки и сердца Май подавился слюной и промолчал. А что парнишка должен был ответить, если буквально растворялся в этом альфе? «Я подумаю»? Ага, щаз. Не о чем тут думать. Замуж. Но не прямо немедленно, через полгодика примерно.

***

      Проводив уехавшего в студию, улаживать дела, отгостевавшего с час жениха, Май вернулся в дом и сразу прошел в детскую.       — Пап, — робко позвал с порога. — Ну скажи хоть что-нибудь! Ты на меня сердишься, да?       Сидящий на кровати мужчина оторвался от выцеловывания голенького пузика звонко смеющегося от удовольствия Ники, разогнул спину и, повернув к переминающемуся с ноги на ногу среднему сыну раскрасневшееся лицо, широко улыбнулся.       — Я, по-твоему, спятил — сердиться? — он поскреб ногтями посеребренный возрастом висок. — Мое дитя наконец светится от счастья и почти танцует, а не лежит сутками при задвинутых шторах в темноте, отказываясь от еды, да и альфу привел приличного. Любитесь, молодежь, на здоровье.       Нежданчиком получивший искреннейшее одобрение на продолжение связи с Бэне Май тоненько пискнул и бросился целовать мужчине руки.       — Спасибо, папочка, спасибо! — лепетал парнишка, плача и смеясь одновременно. — Ты у меня самый лучший! Самый понимающий папа на свете! Я тебя так люблю, папочка!       Неюный омега лишь кривовато усмехался. Ему этим вечером предстояло нелегкое объяснение с мужем по поводу невысокородности Прамина, в котором мужчина собирался отстоять право Мая на свободный выбор пары любыми средствами. Хватит, однажды уже выдали мальчика силой замуж за богатого аристократа, чуть не потеряли. Образ избитого до неузнаваемости, с подвязанной челюстью, сына до сих пор являлся в кошмарах.       — Если бы я был самым лучшим на свете папой, — мужчина спустился на ковер, и омеги порывисто обнялись, — ты не вставлял бы коронки и не был бы сейчас разведенкой с довеском. Не стоит меня идеализировать, — Май зашмыгал носом, уткнувшись мокрой от слез мордашкой в его плечо, забормотал нечто несогласное, и мужчина продолжил: — Тебе с утра иззвонились на старую мобилку. Пытался отвечать — молчат, дышат и сбрасывают. Кончай реветь и разберись, человек, наверно, испереживался там. Телефон на тумбочке…       Договаривал он уже в спину вскочившему и убегающему сыну. Влетев в спальню, Май шлепнулся на кровать, схватил мобилку, быстро пролистал отчеты о принятых и неотвеченных звонках и глухо, отчаянно застонал — Мик звонил одинадцать раз! Мик! Звонил! Одинадцать! Раз! И вчера, оказывается, звонил, трижды вечером и дважды — после полуночи. Мик. Искал друга, а забывший телефон с условленной симкой дома друг устраивал личную жизнь, в промежутках с аппетитом набивая живот вкусняшками по ресторанчикам. И вернуться к Мику невозможно — скрытый номер… Беда и расстройство…       Парнишка успел уронить с десяток крупных покаянных слезинок, как где-то внизу мощно долбанули дверью. Похоже, прибыл злющий припозднившийся отец. Сейчас папа сообщит ему, что их средний сын отгулял, и начнется вынос мозга: «Где шлялся? С кем? Почему не предупредил, что ночуешь у альфы? Кто тот альфа? Кто?! Балерун?! Какой еще балерун, перечисли без запинки его предков до тридцатого колена!»       Ужас. Может, господин Прамин и знает свое генеологическое древо на два-три века в прошлое, вот только принцев и графов там нет, сплошные крестьяне, прачки, сапожники, портные, учителя и сельские врачи. Сам и признался, без малейших признаков смущения.       — Вы, аристократия, — заявил изумленно заморгавшему Маю, — с вашим скрещиванием из поколенья в поколенье голубых кровей — вырождающийся класс и обречены на скорое вымирание.       Аристократ лишь по папе, Май тогда надулся оскорбленным достоинством и стукнул Бэне кулаком в живот, впрочем, не больно, а потом истинные долго и сладко мирились, расшатывая гостиничную кровать, и Маю, на волне обиды, удалось раскрутить альфу побыть принимающим. Кстати, альфе, судя по издаваемым им в из коленно-локтевой позы гортанным стонам и завершающему громкому вскрику «да-а-а!!!», очень понравилось, и они позже с удовольствием повторили извращение…       Тяжелые шаги отца протопали по лестнице, не задержавшись у спальни сына, проследовали дальше, к рабочему кабинету, и притихший в предчувствии грозы дом от фундамента до крыши сотряс новый удар двери. По ходу, отец не просто зол — дико зол. Но на кого он так злится, что чуть дом не развалил? Вряд ли на любовный выбор Мая… Резко упали цены на нефтяные акции и земельные участки? Надо бы залезть в интернет, поглядеть сводки биржевых новостей!       Отложив мертво молчащую мобилку, парнишка потянулся к компьютеру, но едва он успел коснуться клавиатуры, дверь приоткрылась без стука.       — Господин Май! — проблеял всунунувший в образовавшуюся щель хитрую, сытую морду слуга-бета. — Вас отец зовет… Просил передать — немедленно!       Мгновенно нестерпимо захотевший в туалет по малой нужде юный омега побледнел и резко вспотел. Значит, отца выбесил именно Бэне, не торговля. Ох, папочка, спаси и сохрани…

***

      Май вкатился в отцовский кабинет, трусясь горячечным ознобом, полный решимости биться за своего истинного до последней капли крови, и сходу плюхнулся напротив сидящего за столом с бокалом дриньяка* в руке почти седого альфы на стул.       — Вот я, — буркнул с вызовом, сверля отца недобрым взглядом и старательно изображая уверенность, которой не испытывал. — К твоим услугам. Зачем звал? Опять замуж выдавать? Заранее — решительное нет, и не важно, кто он.       Отец поднял на бунтаря усталые, воспаленные глаза.       — Выпьешь со мной, сыночек? — спросил тусклым, осипшим голосом. — Одному напиваться как-то… тоскливо, а твой папа непьющий, — и, не дожидаясь ответа, достал откуда-то из-под стола второй бокал, пока пустой. Плеснул в него на два пальца янтарно-коричневой жидкости из стоящей на столе бутылки, подтолкнул по столешнице опешившему омеге и горько рассмеялся.       — Никаких замужеств без твоего согласия, ребенок, — сказал мрачно. — Уже проходили, спасибо. Мне твое первое еще у богов отмаливать, — он глотнул прямо из бутылки, не поперхнувшись, и занюхал рукавом. — Прости меня за Марта, — попросил, чуть отдышавшись, сквозь всхлип. — Клянусь, я и не подозревал, что он — такая жадная до денег тварь. Сначала тебя, потом друга детства… Ненавижу.       Сообразивший, что за сутки его отсутствия случилось нечто страшное, чего он не знает, и потрясенный зрелищем внезапно заплакавшего альфы Май ойкнул. Парнишка видел слезы отца впервые в жизни. Впрочем, хлебающим крепкий алкоголь из горлА он тоже видел впервые…