Мечтательность

      — Ну это же нечестно!       Майки плюхнулся на стул — с громким стуком затрещали деревянные ножки.       Сложил руки у края поверхности, опустил на предплечья свою бедную, измученную, изуродованную страшным кулаком голову. Точно от макушки сначала отлепили скальп и лишь потом хорошенько треснули по черепу. То ли от мерзкого, как слово «влажный», сравнения, то ли от болезненных воспоминаний опять начинало пульсировать — снова ощущался неприятный зуд. Выдернув ладонь, принялся аккуратно проводить по коже.       Однако больше всего не унимался каприз, потому что случай взаправду являлся совершенно нечестным:       — Я же ничего такого плохого не сделал!       Будто очередная, даже банальная — по личному мнению — выходка оправдывала чересчур сильный лещ, который он получил от Рафа, наверное, до сих пор злого.       Вот только судья его, который сидел напротив, подперев нижнюю часть щеки полусогнутыми пальцами, спокойно перелистывал страницу очередного романа, — небось, исторического или фантастического — и молча выслушивал его сторону.       А, нет, всё-таки заговорил; довёл, наверное:       — Мне кажется, — отлепил кисть ото рта; малость подняв наклонённую набок голову, взглянул на него, — на этот раз ты действительно переступил черту.       — Нет же! — в ответ, почти вдавливая руки в мебель, Майки резко выпрямился. — Я же просто подразнил его! Как обычно!       — Обычно или нет, — а Лео лишь понурился вниз, опять вчитывался в монотонный текст, — ты весьма сильно обидел его, — беглый взор на секунду остановился. — Может, тебе стоит немного усмирить свой пыл?       Кто его знал, что повлияло на резкое молчание: монотонный и тихий, но чем-то мощный — заставлявший бесповоротно слушать голос, словно приказ, — мастера меча; или выражение лица того: спокойное, но серьёзное. Так или иначе, он потупился.       Какую же обиду испытывал сейчас! Нахмурившись, сам подпёр щёку и даже принялся горбиться, склонившись над столом:       — Я ведь не хотел обижать его, — бормотал себе под нос, — просто подразнить, — сверлил прищуренным взором самый дальний край стола. — У него же такая забавная реакция, когда он злится, — на мгновение приподнял голову, опустив плечи; чуть шире открыл веки, — нет, — и опять принял старое положение, — всегда! Он же такой эмоциональный, как его не дразнить?       Раздался смех.       Нет.       Стойте.       Да — это был смех.       Однозначно был смех: лёгкий, короткий, сравнимый с быстрым выдохом.       Донни пришёл издеваться над ним? Так нет же — шаги по ту сторону кухни не слышались.       Неужто это был старший брат?       Да быть этого просто не могло — к чему тот мог смеяться?       — Так или иначе, — да, такой же воздушный, нет, даже более нежный голос действительно принадлежал собеседнику, — тебе стоит тщательнее подбирать свои слова.       Глаза округлились — жизнь округлилась. Не находя мощи держать рот закрытым, ногтями вцепившись в щёку, он украдкой — лишь бы не дёргая стол, лишь бы не дёргая — посмотрел на того.       Увидел взгляд полусомкнутый глаз — такой блаженный, будто Лео только что съел самую вкусную в мире пиццу. Увидел смутный, мягкий огонёк в глазах. Увидел улыбку: широкую, но не очень яркую; точно усталую от битвы, но довольную от победы.       Увидел румянец.       Там был румянец. Его зрение никогда не давало сбоя. Наблюдал красный, но еле заметный цвет.       Но, главное, взор не был направлен в сторону книжонки, нет, он был рассредоточен: тот смотрел в никуда. Витал в облаках. Мечтал. Значит, что-то представлял.       Рассматривая выражение лица, которое тот явно неосознанно поставил напоказ, он чувствовал настоящее тепло, исходившее от лидера.       Ещё никогда Майки не доводилось увидеть такое. Эти черты — Лео никогда их не показывал. Никогда.       Он уже не чувствовал мышцы собственного лица — находился в огромном ступоре: челюсть отвисла, глаза ныли, лоб зудел. Провёл языком по сухим губам, об которые чуть ли не порезался. Издал короткий слог, но судья в отставке вовсе не пошевелился.       Тем не менее проснулся он сам.       Наконец, сглотнув, смог выдавить из себя вопрос:       — Лео? — и, мигом потеряв прежнюю мягкость, тот взглянул на него с любопытством; и он опять чуть ли не потерял дар речи; однако стоило продолжать, пока горло не заболело. — А о чём это ты так задумался?       А тот в ответ попросту потупился. Подозрительно дёрнувшимся пальцем указал на длинное произведение. И промямлил бесцветно:       — Там был очень трогательный момент.       Майки наклонился. Это была сто шестьдесят вторая страница.       Однако, позже выкрав книжку — одолжив без ведома того; он же не являлся каким-то варваром — узнал, что на этой страничке всего лишь описывался какой-то маленький город какой-то маленькой страны.