Белая улица, 8

Но тебя нет здесь. Зачем же тогда фиалки? Телеграмма Клода Дебюсси своей жене, Лили

***

Вечно непослушный, своевольный, двоечник, язва, бездельник, дармоед, безнадежный, драчливый, ущербный, пустой, недалёкий. Многие из этих слов преследовали его годами – нужно было за них быть благодарным лишь самому себе и трепливым языкам вокруг. В эти слова не верил лишь один человек – человек, у которого терпение, к сожалению, кончилось, и он не вытерпел его характер, отступил, издалека посматривая своими щенячьими глазами, волнуясь – но не в состоянии был простить. На эти слова он лишь плевал прямо на пол школьной столовой - мол, и что? Ваше мнение очень важно, спасибо, приходите ещё. И прятал свой дикий взгляд в капюшоне толстовки, натягивая ткань на постоянно плещущуюся злобу в чёрных глазах. (Пусто лишь было в сердце почему-то, даже злоба поверхностная не могла достичь его) Когда мама отвела его к школьному психологу, тот ущербно жал плечами - подростковая агрессия, вызванная половым созреванием; видимо, из-за этого Донхёка потом тошнило от желания избить кого-нибудь (а лучше - мерзкое бородавочное лицо школьного психолога) до потери сознания. В такие моменты Джено был нужен (скорее - полезен) - улыбался и позволял сжимать свои пальцы в чужих до боли - и ни разу не вскрикивал от неприятных ощущений. Ли был идеальной жилеткой для чужих слёз-горестей-бед, он, теплый и мягкий, отлично компенсировал колючего и болезненного в каждом движении Донхёка. (Он заставлял чувствовать Донхёка хоть чуть-чуть живее) Джено в принципе был понимающим сильно и сострадательным. Как и сейчас - смотрел побитой псиной и кусал свои персиковые губы; но завязывать беседу не собирался - потому что рука его была на ладони так бесившего Донхёка Джемина, крепко переплетённая. Джемина, из-за которого и произошла эта чертова ссора. Если Донхёк кем-то дорожил в своей жизни - то это был Джено. Он даже не пытался сдержать жёсткой правды о объекте нежной влюбленности своего друга (Донхёк, в отличие от Джено, не глухой и слышит, что люди вокруг говорят). Он даже не пытался дальше сдержать преувеличенные, горькие слова, описывающие самые отвратительные варианты развития событий, включающие в себя опухшие глаза Джено и его разбитое сердце.

***

А еще Донхёк никогда не любил этот город - в голове гнусно проносится: "А ты когда-нибудь хоть что-то любил в своей жизни?" - наверно честным ответом был лишь один парень, что в школе смотрел на него чернильными глазами грусти, но он до конца никогда и не признается себе в этом. Город был с широкими улицами, но чаще всего заполненными заброшенными домами и пыльными еле работающими магазинчиками, кафе же не было так и подавно - кажется въевшийся запах рыбы в асфальт от местного загрязненного озера отпугнул даже МакДональдс. Но иногда ему нравилось гулять по этим пыльным улочкам, потому что знал, что здесь его никто не тронет. (или скорее он - никого) Сейчас, идя по улицам с потрепанной временем брусчаткой; он искренне счастлив, что вокруг никого. Злиться не на кого, разочаровываться некем, разочаровывать некого и Джено со своим новым парнем вспоминать не хочется. Донхёк пинает банку консервную уже рыжую от накопившейся ржавчины и та почему-то стукается об что-то мягкое. Мягким оказываются бежевые туфли с белой подошвой, что довольно дико смотрятся на пыльной брусчатке. Донхёк поднимает взгляд и его встречают с красиво подсвеченными блондинистыми волосами на свету и запахом чая из открытой двери. Парень, ростом с Донхёка смотрит растерянно, крепко впиваясь тонкими пальцами в ручку двери - сам Ли хмурит брови не понимая почему лавка в таком бесприбыльном районе до сих пор не обанкротилась. - Вы заходить будете? - спрашивает просто парень, поднимая бровь смешной формы, будто бы нарисованная гуашью. Донхёк чувствует холод пробирающийся сквозь джинсовку, а из лавки разит теплом, словно там не склад уныло-скучных вещей, что никто никогда не купит, а жаркие Гаваи (или что-то типа того, может даже жарче). Потому Донхёк фыркнув направляется в неё, не забыв при этом толкнуть плечом застывшего на проходе хозяина лавки. Парень, раскладывая сладкие пончики без начинки по тарелкам, говорит ему, словно уверен, что Донхёку важно это знать: - Меня Минхёном зовут, - представляется он; а Донхёк в уме вычисляет максимальную стоимость одного пончика на случай, если этот мудень скажет, что угощение было платным. Тот лишь хихикает на хмурые брови Донхёка. - Не парься, ничего покупать тебе не нужно. Ну, если сам не захочешь. Жалко было тебя, продрогшего на улице оставлять. - Ты тупой? - что может быть лучше ответа плевком яда на чужую доброту, молодец, Хёк, отличные социальные навыки, - мне в любом случае по ночному морозу домой идти. Блондин откидывается на старинную тумбочку и ойкает, случайно стукаясь чувствительным местом на локте угла тумбы. - Ну, не один я значит тупой, - какой нормальный человек оденет в межсезонье тонкую джинсовку? 1:1 Донхёк беспомощно поднимает руки вверх, мол, сдаюсь.

***

Всё что мог Донхёк – смиренно тявкать оскорблениями в ответ ожиданиям людей вокруг. А с Минхёном почему-то по-другому - в этом месте агрессия улетучивается в желтом неярком свете ламп и остается лишь тишина и спокойствие. И совсем как-то незаметно пролетают дни под боком у Минхёна. Поэтому он как-то сконфуженно замечает: - Через два дня май. Минхён кивает задумчиво, путаясь пальцами бледными меж светлых локонов и смотрит грустно на окно, что уныло стоит лишь с ярко лиловыми шторками, не прикрытая привычными горшками с цветами. - А у людей цветы цветут, - и головой кивает на их явное отсутствие. Донхёк как-то сомневается, что у кого-то что-то тут цветет - кажется огромная туча еще с февраля скрывшая их от Солнца лишала возможности всех растений тут творить фотосинтез. Младший смотрит на лиловые шторки - красивые, воздушные, с еле видимым узором какого-то восточного плетения, и думает - случайно озвучивая свои мысли в слух: - Сюда бы подошли фиалки. Минхён переводит на него взгляд свой теплый и улыбается - и злоба привычная, на секунду проснувшаяся, в корку мозга въевшаяся, пропадает без следа, а уголки губ тоже тянутся вверх. - Фиолетовое к фиолетовому, да, - Минхён поднимает аккуратно чашку тяжелую со стола и отпивает чай - всегда черный и с легким запахом карамели. - Вообще-то фиалки разного цвета бывают. - Но ты же подумал о фиолетовых, верно? Верно.

***

От Минхёна не дождешься осуждающих взглядов, укоров, наставлений - он принял специфическую манеру общения Донхёка так же, как люди принимаю то, что небо - голубое. Поэтому сам Донхёк не замечает, как его речь из озлобленного тявканья превращается вполне себе адекватную человеческую, пускай и грубую, но уже более адекватную. - Донхёк-а, можешь помочь разобрать этот короб? - просит Минхён его, пока сам копается в ворохах вещей, лавируя между паутиной-пауками и короедами. Он часто просил его помочь, сначала Донхёк отфыркивался - мол, твоя лавка, ты и работай; а сам сидел в удобном кресле, краем глаза наблюдая за мельтешением Минхёна из-под прикрытых ресниц. Тот передвигался смешно - шебутно, часто стукаясь мизинцем, незащищенным в мягкой обуви, углов; матерился на английском и хныкал от боли. И так раз за разом - это стало привычкой в этом странном месте: наблюдать, сливаться с мягкой поверхностью кресла и слушать чужое бормотание, убаюкивающее злость перманентную. Но сейчас почему-то как-то иначе - сидеть надоело, ноги отекли немного; Донхёк именно на это списывает желание необъяснимое помочь. Он подходит, и мягко отбирает жестянки из холодных рук Минхёна, ненадолго касаясь подушечками чужой кожи. Парень удивленно оборачивается - он не ожидал, что угрюмый Хёк согласится ему помочь; и видит прямо у себя перед носом темный взгляд глаз с лопнувшими капиллярами - замирает. У Донхёка в глазах немного мутнеет - кажется, Солнце из-за туч вышло, наверно, поэтому слепит. Вовсе не из-за посдвечиваемых лучами светлых волос Минхёна, что делали его совсем каким-то внеземным с широко распахнутыми карими глазами. Донхёк тянет его неловко за запястье к коробке: - Давай, работы много, - и отводит глаза, чувствуя на кончиках ушей странный зуд. А потом после двадцати минут работы, наконец решается перевести на сгорбленную фигуру старшего взгляд - тот сидит прямо на фоне того старого окна с деревянными рамами (наверно, от холода зимой ни капли не защищают). Действительно, фиалки бы хорошо смотрелись - как и в волосах Минхёна, так и на этом ветхом подоконнике.

***

Не удивительно, что недели пройти не успевает, когда Донхёк притаскивает три небольших горшка с мамиными фиалками - хмурясь, он думает, что мама его расстроится пропаже красивых фиолетовых цветочков; но ему как-то всё равно - потому что, если Донхёк решил что-то сделать, он это сделает. - Я не знаю, как за ними ухаживать, Донхёк, - растерянно говорит Минхён, меж пальцев сжимая тончайшие бархатные лепесточки. Донхёк хмурится и опять злится (но более спокойной, пространственной злобой, отчего немного легче) и, подойдя сзади, кладет голову на плечо замершего старшего. - Берешь и поливаешь, не часто и не кока-колой, - раздраженно фыркает Донхёк и, видя зависшее выражение лица Минхёна - что, кажется, вот-вот выйдет в астрал; кусает за плечо. - Ай! - вскидывает плечи тот, заставляя Донхёка своими резкими действиями больно клацнуть зубами друг об друга. Слыша болезненное бормотание, Минхён резко поворачивается, хватая лицо напротив, скривленное в боли - Донхёк уверен, что выпало как минимум три пломбы - и на чувствах вины Минхён еле касается поцелуями порхает по лицу в своих руках. Донхёк дыхание задерживает от теплых прикосновений и глаза боязно прикрывает - будто бы он откроет их и всё это окажется какой-либо иллюзией; а потом цепляется неловко руками дрожащими за чужую талию, пересчитывая неосознанно позвонки чужие, и говорит, цепляя своими губами губы напротив: - Только не часто, хорошо? А то завянут, - его голос дрожит сильно, а по лицу чувствуется эта странная щекотка. Наверно Минхён это тоже чувствует, - потому что когда Донхёк открывает глаза, то видит пунцовые щеки, зеркально отображающие его собственные.

***

Джено после пяти минут ожидания вынимает пакетик из кипятка и кидает его в кружку с остатками прокисшего кофе – потому что больше некуда. У него Джемин в каждой клеточке тела – от нового чая с мандаринной коркой до колец серебряных чужих на пальцах и запахом чужим на коже. Он смотрит взволнованно на Донхёка, забывая на сладкую минуту (особенно для Донхёка) о Джеминах всяких и смотрит на него внимательно брусничными глазами в бордовом свете заходящего солнца. - Я познакомился кое с кем, - рассказывает Донхёк спокойно-необычно, в голове раздумывая мерзок ли чай с мандаринной коркой или нет - его зовут Минхён. Донхёк отчитывается перед ним словно перед матерью, потому что знает (и видит по огромным синякам под глазами Джено), что тот по-глупому волнуется за него, переживает. А Донхёк не настолько уебок, чтобы портить чужое счастье своими мыслями детскими "ты меня обменял на какого-то чмошника с фамилией на букву Н", потому что, кажется, с появлением Минхёна ему стало немного легче во всем этом человеческом. У Джено глаза загораются в надежде, и он улыбается тепло своей улыбкой особенной, так, по-кошачьи немного: - Я рад, - его глаза немного поблескивают, кажется, сейчас расплачется от облегчения; и Донхёк не может сдержаться и тянет его в свои объятья теплые, вдыхая чужой запах у уха. - Ты должен с ним познакомиться, у него лавка на Белой улице. Он книги, да и не только, старые продает - но мне кажется бизнес не идет. Ну, знаешь: никто не заходит?.. Джено кивает еле видимо и сжимает руки на лопатках, кладя голову на плечо своему другу. - Но он пока не отчаивается, этот магазинчик был дорог его бабушке, поэтому он даже отсюда уехать не может - а ведь мечтает. Знаешь, в Канаду почему-то. Я бы уехал в Америку, если бы была возможность. Донхёк говорит удивительно много, думает Джено. Видимо, этот парнишка из лавки его зацепил - и не может сдержать восторженного хихиканья, потому что рад очень за Донхёка. А Донхёк чувствует чужой нос холодный у своей шеи и глушит старательно сбивчивой речью эти странные чувства болючии в животе, неосознанно сжимая в объятия ещё крепче. Но ему не впервой - кажется мертвые бабочки тлеют в его животе больше года. (С Минхёном они оживают, к счастью)

***

На улице опять тучно - но цвет туч более темный, угрожающий - и Донхёку это совершенно не нравится. Лавка темнее стала - потух вечный блеклый свет, но Минхён всё такой же теплый и гостеприимный. Он листает старый альбом, на которых лиц из-за стертости не видно и напевает что-то неслышимо - Донхёк думает, что скорее всего это Синатра. Он взглядом цепляется за фиалки - те немного скукожились и, кажется, Донхёк знает причину, поэтому спрашивает насуплено: - Ты почему их не поливаешь? Минхён переводит на него взгляд - он какой-то слишком безжизненный, отчего Донхёк пугается немного. - Всего лишь три дня прошло, Хёк-а, - мягко говорит он, в тон начинающемуся дождю за окном. - Хён, - такое непривычное слово слетает с губ Донхёка, оставляя на языке привкус горчинки, - Вообще-то - недели две. Минхён молчит, смотрит большими глазами распахнутыми меж альбомом и Донхёком, а у того странное чувство в груди – словно фиалки распухаю у сердца и пульс ускоряется. Поэтому он тянет руки к Минхёну - тот потерянным каким-то выглядит, и у Хёка ощутимо болит от этого в груди - хватает, цепляется, словно соскучился до невозможности. Тот ничего не говорит – полуулыбку натягивает на лицо бледное, а на лбу и переносицы смешно выступает любимые Донхёком морщинки. Младший отцепляет чужие ладони от альбома: руки Минхёновские совершенно невозможные – аккуратные безумно, теплые, чуть шершавые – и Донхёк целует их нежно миллиметр за миллиметром, словно собирает невесомые лепестки губами. Минхен хлопает глазами, пряча смущение в высоком горле свитера персикового, и, аккуратно выпутав руки, ничего не спрашивает, а треплет аккуратно волосы мягкие и говорит: - Пойдем, чай, что ты выкрал у Джено, попробуем. Донхёк недоуменно морщится: - Я тебе никогда не говорил про Джено. Минхён на эти лишь загадочно улыбается. Донхёк следует за мягкой поступью немного в трансе и облегчённо улыбается, когда чувствует руку на своей шее, что мягко тянет в свою сторону. И, чувствуя мягкие губы на своих, Донхёк расслабляется и притягивает его ближе, стукаясь неловко носами - отчего оба начинают похихикивать - а потом мажет размашисто языком по приоткрытому рту; жадно ловя каждый вздох.

***

А потом всё становится на свои места, когда фиалки погибают трагично, блеклыми фиолетовыми цветами окунаясь в землю сухую. - Они погибли, - констатирует факт Донхёк, пальцами раздраженно разрывая мертвые лепестки на кусочки, - Так было сложно их полить? - Я не мог, Хёк-а, - мягко признается он и смотрит сквозь мёртвые цветы в окно.

***

- Джемин-а, - позвал он мягко, выстукивая по ковру неизвестный ритм, - А где у нас в городе находится Белая улица? Донхёк говорил, что у него там друг новый живет. Джемин с рождения тут жил, в отличии от приехавшего года два назад Джено, и наверняка знал, где она находилась – это бы значительно упростило поиски. И не смотря на нелюбовь Донхёка к Джемину, у Джемина было все намного проще; и ненависти он к никому не испытывал. - Хм, - нахмурил брови тот и скользнул пальцами в рукава толстовки Джено, мягко и привычно обхватывая его руку в элементарном знаке нежности, - странно. - Что именно? - В этом городе никогда не было Белой улицы. Джемин рассеяно переводит взгляд на Джено, когда чувстует, что рука под его ладонями начинает поддрагивать. (Потому что Хёк не возвращается ни на второй, ни на третий, ни на четвертый и ни на пятый день - а тучи начинают темнеть всё пуще) Всё что находит Джено с Джемином (который пошёл с ним, отказавшись отпускать одного) среди заброшенных кварталов на шестой день поисков - это распахнутая, заброшенная давным давно, лавка и три иссушенных цветка на обшарпанном подоконнике.