Самостоятельный монстр

У Мирона в комнате монстров нет ни под кроватью, ни в шкафу. Они не пожирают его горящими глазами в ночной темноте. Монстры слишком боятся его демона. Демон Мирона не прячется – он спит с ним в одной кровати, сидит за одним столом и ходит в одну школу. Своего демона Мирон знает в лицо с самого детства.       Мирон его уже давно не боится. Как можно бояться того, кто сидит на твоем подоконнике и весело насвистывает клыкастой пастью, пока ты делаешь домашнее задание? Как можно бояться того, кто отпугивает ночные кошмары? Как можно бояться того, кто растет вместе с тобой, проводя каждую минуту жизни рядом?       Мирон Охру не боится, а боготворит и обожает. Мирон Охру любит. Осознает это лет в тринадцать, когда грудь начинает ломить так, словно тисками сжали. Легкие дерет, и Мирон падает на пол, пытаясь расцарапать себе горло, в котором будто бы ком червей-паразитов, залитых соленой водой. Мирон пытается кричать, позвать на помощь, но удается издать лишь сип. Он корчится, лежа на полу, а Охра стоит прямо над ним, закатив глаза и высунув длинный язык. Мирону больно, он лезет грязными пальцами прямо в глотку, пытаясь вытащить то, что перекрыло дыхание, или хотя бы проблеваться. Ему везет – что-то, с огромной скоростью растущее внутри, выходит вместе с кровью. Мирон переворачивается, встает на колени и блюет на пол кровью с черными лепестками. То, что казалось ему комом червей, оказывается длинными то ли побегами, то ли тычинками.       Мирон смотрит на этот черно-красный ком, похожий не то на пришельца с тентаклями, не то на летучую мышь, обвитую веревками, и в голове набатом бьет «нетнетнетнет». В комнату кто-то врывается, но Мирон не может понять, кто именно. Мама, наверное. Он будто сквозь толщу воды слышит ее причитания, чувствует, как она пытается поднять его с пола, но не может отреагировать. В голове только Охра. И только Охра же перед ним – бьющийся в затапливающих эмоциях, жадно облизывающийся длинным острым языком.       Так проходят недели и месяцы – Мирон продолжает блевать черными сгустками, которых становится все больше, вытаскивает из горла плотные черные нити, а Охра смотрит на него и упивается неразделенной Мироновой любовью. Мирон не может избавиться от Охры и его настырного взгляда, не может переключиться ни на кого, ведь больше никто не залезет так глубоко в подсознание, никто не будет рядом постоянно. И, он знает, Охра настолько жаден до той боли в груди у Мирона, что никого не подпустит. И Мирон упивается чужой жадностью, а цветы с каждым днем становятся все больше, побеги все длиннее. Каждое его утро начинается с того, что кровь из поврежденных легких, по ощущениям, сейчас зальет дыхательные пути, и Мирон захлебнется. Конечно, все с самого детства прекрасно знают, что ничего такого не произойдет – никто и ни разу не умирал от любви на самом деле, но это знание не могло подавить иррациональный страх. Теперь Охра упивается не только эмоциями Мирона, их мало: он научился поглощать физическую боль, страх смерти. Каждый день ему все страшнее, потому что цветы не становятся меньше и их тоже не становится меньше, прут из него, будто на каких-то волшебных пестицидах. Охра – настоящий демон. Нарушает все нормы и правила – Мирон не понимает, почему любовь не уходит. Он в капкане собственного сознания, в клетках подсознания.        Его заставляют ходить к психологу, но он отказывается что-то рассказывать. Прекрасно знает, что никто не поверит в какого-то демона с черным лицом и обсидиановыми когтями, которые впиваются в сердце Мирона, плотно оплетенное стеблями, все глубже и глубже. Он пытается давить в себе это чувство, отвлекаться, но ничего не выходит. Охра будто нашептывает, что лучше него никого не найти. И ебнутая голова Мирона, его никчемные защитные рефлексы срабатывают так, что он продолжает идти на дно. Если бы он решился рассказать кому-то, что с ним происходит на самом деле, то описал бы свое состояние как стокгольмский синдром.        Месяцы не тянутся – летят. Как и годы. Мирон отчаивается. Из интереса находит название цветов, рвущих его тело изнутри, - Такка Шантрье. Кто бы сомневался. Ебанутая любовь – ебанутые цветочки. Он все лучше скрывает свою проблему от окружающих. Мирон сторонится людей, потому что боится, что кто-то узнает и начнет спрашивать: почему он не принимает таблетки для купирования приступов. Он боится, что если на него надавят, то ему пиздец: расскажет все, как на духу. И про Охру, и про побеги, душащие его изнутри. В психушку не хочется совсем, так что Мирон молчит и дрочит ночами в подушку на демона, сидящего в изножье его постели.       Мирон думает, что Охра не умеет любить: это отличное утешение. Мирон думает, что он эмоциональный калека, потому что не может любить никого и ничего, кроме Охры. Мирон бы повесился, но ему страшно. Охра не прикасается к нему никогда, и от этого только тяжелее. Иногда Мирон думает, что, если бы Охра начал жрать его заживо, было бы не так погано, как при нынешнем раскладе. Но Охра только смотрит и облизывается. Охра говорит все реже и реже, а цветы в легких – в сердце – Мирона занимают все больше и больше места. Он думает, что в нем нет больше ничего. Все, что он делает, – идеи от других людей. Мирон живет воображаемую жизнь, потому что его реальность – рвота из черных цветов, испачканных кровью, и постоянно болящие ребра.       Мирон спит – пытается – с другими, но у него даже не встает. Охра в эти минуты-часы исчезает, долго еще не появляется – наказывает. Без Охры даже хуже, чем с ним. Без Охры пусто, больно и тоскливо, а цветы не рвутся наружу – распространяют свои побеги глубже внутри Мирона и рвут изнутри капилляры. Он не понимает, почему еще не сдался в поисках кого-то. Он не знает зачем. Надеется в самой глубине души, где Охра не услышит, что кто-то выкорчует эти блядские черные цветы из его легких.       Мирон почти отчаивается, пока не встречает Ваню. Ваня – это ебаный радужный взрыв. Веселящий газ, пони и бабочки. Мирон думает, что блевал бы мелкими цветами мирта дальше, чем видел, если бы все его внутренности не были почвой, из которой растут страшные и черные цветы Охры. От Вани Мирон сбежать не может – ходит с ним по барам, рубится в видеоигры и почти решается рассказать о том, что с ним происходит. Когда Ваня рядом, Охра уходит, но Мирон не чувствует боли – цветы не пытаются сожрать его изнутри. Вот только Мирон Ваню не может полюбить. Пытается изо всех сил, но все, что он к нему испытывает, – щемящая дружеская нежность и почти родительское покровительство.       Впервые Мирон видит чужой приступ, когда они с Ваней сидят в полупустой квартире на Суворовском и играют в теккен, и Миронова Лин на экране всухую уделывает Ваниного Джина. Мирон со смехом хлопает Ваню по плечу, обозначая свою победу, и того выворачивает наизнанку. Ваня хрипит и захлебывается, стуча по полу кулаком. В луже крови перед ним маленькие синие соцветия. Мирон понимает, что влип, потому что уже видел эти маленькие соцветия, переплетенные с колючими листьями. Дима до сих пор иногда шлет ему в мессенджер фотографии, на которых запечатлены цветы синеголовника, измазанные кровью. Наверное, думает, что это романтично. Или задевает Мирона – хуй поймет, что думает Дима на самом деле.        Мирон опускается перед Ваней на колени, гладит его содрогающуюся пустым кашлем спину. Ему стыдно и больно, и он шепчет сбивчивое «прости». В этот момент ему кажется, что он ненавидит Охру. Ваня смущен и потерян. Первый раз? У Мирона сводит желудок. Он хочет быстрее исчезнуть из Ваниной жизни, надеясь, что того быстро отпустит, порывается выйти. Его останавливает Ваня, судорожно вцепившийся в руку. Умоляет остаться. Обещает не делать ничего, терпеть. «Только не уходи, Мир» - и что-то заставляет Мирона остаться. Они все так же встречаются, как друзья. Почти каждый день, и Мирону почему-то не страшно, что Ваня станет повторять ошибок Димы. Ваня только смотрит тоскливо, словно пес, увидевший своего бывшего хозяина из клетки питомника. Мирону стремно, но Ваня просит о встречах сам. Мирон бы слился, но только знает, как больно это может быть. Ваня не делает ничего, и Мирон одновременно благодарен и зол. Если бы Охра появился и заставил уйти от Вани, было бы легче – лишь бы не видеть этой боли в Ваниных глазах. Охра и правда появляется. Он приходит спустя пару недель после Ваниного «признания». Ваня говорит, что ему нужно отлить и – фальшиво – смеется, выходя из комнаты. Спустя минуту из ванной доносится звук льющейся воды и сдавленный кашель. В голове у Мирона Охра хрипит «послушный», и Мирона накрывает страх – то ли за себя, то ли за Ваню. Мирон старается не смотреть по сторонам, но периферическим зрением видит черный силуэт слева от себя. Он сидит, сцепив руки и думает, что лучше – притвориться, что Охры нет, или бежать сломя голову, уводя демона от Вани. Он не успевает решить. Ваня замирает в дверном проеме и шумно выдыхает. Охра сипло смеется. Побеги, оплетающие сердце и легкие Мирона, ослабевают. Ваня закрывает глаза, трясет головой и снова открывает их. Охра, конечно, никуда не исчезает. Он закидывает ногу на ногу и протягивает когтистую лапу к руке Мирона. Впивается когтями в ладонь и притягивает к своему лицу. Мирон не видит – чувствует – раскаленный язык, лижущий его пальцы. Мирон потерян: его сковывает оцепенение. Он не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, не то что пошевелиться.        Охра встаёт и как-то одним мгновением оказывается напротив Вани. У того начинают дрожать колени, но он все так же твердо смотрит в лицо демону.        - Какой смелый, - Охра хохочет и кивает в сторону Мирона. – Влюбился, да?       Ваня молча переводит взгляд на Мирона, которого не отпустило оцепенение. Кажется, он в один момент раскусил все его тайны, хотя и не пытался. Мирон не понимал, почему Охра так поступает, почему он вообще показался другому человеку.

***

Каждое утро Мирона все еще начиналось с того, что длинные побеги пытались задушить его изнутри. Теперь их вытаскивал Ваня – тянул гибкие нити, с которых капала кровь, задыхаясь голубыми соцветиями. Мирон все чаще жалел о своем решении остаться. Это все становилось чем-то, достойным запечатления на картине Босха. Возможно, в триптихе. На первом был бы изображен Ваня, стоящий на коленях на старом вытертом паркете. У Вани по губам рамазана кровь вперемешку с голубыми лепестками. У него на плечах – царапины от когтей Охры. У него на ребрах – синяки от ударов Мирона, о которых он просит, умоляет сам. Ваня никогда не смотрит на Охру. Только на Мирона.        Охра говорит Мирону переспать с Ваней, и Мирон послушно раздевается и целует Ванины обветренные губы, зарывается пальцами в тонкие крашеные волосы. Ваня тянется за его рукой, как слепой, идущий на голос. У Вани шершавая кожа и плохо выбритое лицо. Мирон испытывает к Ване трепетную жалость и давит на затылок. Ваня послушно встает перед ним на колени, ласково сжимает бедро и трется о низ его живота. Целует пупок, вылизывает кожу под ним. Ваня берет еще не вставший член в рот и щекочет свободной рукой мошонку. Мирону приятно, он гладит Ваню по волосам, но не опускает взгляд. За спиной у Вани стоит Охра, и Мирона начинает тошнить, но он изо всех сил сдерживается. Он не хочет делать Ване больнее. Мирон знает, что Охра упивается страданиями обоих, иначе бы не позволил всего, что позволяет сейчас.       Ваня слишком хорош: он отдает всего себя. Давится, заглатывая до самого основания. Облизывает ствол языком, даже не вынимая изо рта. Мирон чувствует колючки, царапающие нежную головку, и это приносит ему садо-мазохистское удовольствие. Эти колючки означают, что Ваня давится своей любовью к Мирону.       Ваня разрешает Мирону трахать себя в рот, схватив обеими руками за голову. Ваня берет за щеку и дает самому себе легкую пощечину. Ваня бьет себя членом Мирона по губам. Ваня делает минет лучше, чем кто бы то ни было, кажется Мирону. Только Ваня – не Охра. У Вани белая кожа, у Вани нормальные ногти и не полуметровый язык. У Вани нет огромных острых клыков. Мирон кончает только тогда, когда ему разрешает Охра, впившийся когтями в Ванины плечи.       Ваня ничего не требует от Мирона. Только доставляет ему то наслаждение, какое умеет. Ваня – послушный ласковый пес. Лижет ему ноги, целует пальцы, ластится. Мирон отдает ему в ответ все, что может.        Мирон хочет, чтобы все вернулось на круги своя: чтобы не было в его жизни Вани, веселого и доброго Вани, которого зациклило на Мироне. Чтобы не было в жизни Вани никакого Мирона со своим Демоном за спиной. Но Охру все устраивает. Теперь он появляется только тогда, когда Мирон находится рядом с Ваней.       Мирон готов спать на коврике перед входной дверью квартиры в старом доме на Суворовском, приковать Ваню к себе цепями, лишь бы не испытывать боли от побегов, рвущих его легкие. Ваня это понимает. Проводит рядом с Мироном все свое свободное время. У Вани больше нет друзей. У Вани есть голубые колючки в горле, помешательство на Мироне и тень Охры за спиной. Мирон видит это, знает. Мирон не может этого изменить. Сначала Ваня меняет стиль. Все реже и реже носит нормальную одежду. Мирон пытается шутить, на эту тему, но Ваня молчит в ответ, из раза в раз возвращаясь в одной и той же черной мантии.        Ваня перестает быть таким разговорчивым: все больше молчит, смотрит на Мирона помешанными глазами. Мирон все чаще слышит, как Ваня сдавленно кашляет, выходя под разными предлогами то в ванную, то на кухню.       Мирон думает, что все окончательно переходит границы, когда Ваня приносит с собой аквагрим. Он плотным слоем наносит черную краску на лицо и шею, надевает широкий кожаный ошейник, цепляет стальной карабин к стальному же кольцу на ошейнике и протягивает поводок Мирону. В этот день Ваня не хочет ласки. Он ставит Мирона на колени и вылизывает его сзади, скуля и прижимаясь к его заднице. Он ложится спать на полу со стороны Мирона, и всю ночь Мирон гладит его волосы, не в состоянии уснуть. В этот День Охра впервые молчит, не хрипит, облизываясь.       Мирон никак не комментирует эту ситуацию после, глубоко в душе понимая, чего хочет Ваня. Он надеется, что это сработает.       На втором триптихе – сам Мирон. Измученный, с расцарапанным горлом. У него во рту незаживающие борозды от гибких побегов, пускай на картине этого и не видно. У Мирона синяки под глазами и бегающий взгляд наркомана. У Мирона на руках и губах – разводы черной краски, потому что он гладит Ванино лицо, целует его. Он все чаще смотрит не на Охру, а на Ваню, стоящего на коленях между ними. Мирон ласковый хозяин – не отпускает поводка, но никогда не наказывает. Да и наказывать не на что. Ваня не нарушает правил. Ваня – послушный мальчик.        Но как бы Ваня ни старался – цветы не становятся меньше. Только немного бледнеют. За рамки постели их игры в подчинение не выходят, хотя Ваня и просил. Они все так же пьют, играют и пишут вместе. Рифмы рвутся из Мирона вместе с черными цветами-бутонами. Куски плоти с кусками души. Первые смываются потоком воды в раковину, вторые – в сеть. Однажды они напиваются так сильно, что Мирон не выдерживает: спрашивает, сохранил ли Ваня первые цветы. Он надеется, что Ваня поймет, не станет осуждать. Мирону правда интересно, чем бы кашлял, если бы не Охра. Ваня понимает. На следующий день он приносит маленький овальный кулон и отдает ему в руки. Мирон заходится в истерическом смехе, когда из кулона на его руку летит маленький белый цветок с мирта. Конечно. Ваня – настоящее счастье.        В этот день Мирон применяет все свои скиллы, чтобы Ване было хорошо. Он берет в рот по самые гланды, даже не давится, вторит Ваниным стонам. Не отстраняется, даже когда Ваня говорит, что сейчас кончит. Ваня сцеловывает-слизывает собственную сперму с лица Мирона, и он даже не думает посмотреть на Охру.        На третьем триптихе Охра. Его тень. Он стоит за ними, все еще ловя те болезненные эмоции обоих. Водит языком по клыкам.        Охра начинает задыхаться, когда Ваня начинает носить мантию.       Когда Мирон красит Ванино лицо впервые, Охра чувствует боль в груди.       Ваня приносит маску: большая черная маска, закрывающая всю нижнюю половину его лица. Неоновые клыки слишком похожи на клыки Охры. Тогда Охра кашляет впервые за все время своего существования. Он закрывает пасть рукой. На черной коже остается маленький белый лепесток.       Охра больше не приходит. Ваня перестает кашлять первым. Он выблевывает остатки голубых колючек, содрогаясь всем телом над раковиной. Мирона отпускает на следующее утро: Ване долго приходится вытягивать огромные цветы и длинные жгуты побегов. К огромному Ваниному счастью они белые.        Ваня старается не снимать ошейник, хотя он больше и не нужен. Охра больше не появится. Теперь он самостоятельный монстр.