Выродок

Племя белых пум славилось своими несокрушимыми в битвах альфами и безупречными по красоте омегами. Слабым от рождения или же тем, в чьей внешности были изъяны или малейшее несоответствие породе была уготована судьба самой низкой обслуги – мойщики трапезной утвари и чистильщики племенных уборных. Альфам приходилось много легче, потому как на шестнадцатый год жизни забракованных омег наступал день, когда изгоя могли отдать на растерзание любому. Чаще отдавали в племя серых волков, где, позабавившись с течной безвольной омегой, стая набрасывалась на бездыханное тело, оставляя лишь кровавое пятно на траве да застрявшие в зубах волокна жесткого мяса. Но сегодня вождь племени решил позабавить всех белых пум, коих на площади сейчас собралось немало. Стоя плечом к плечу, альфы поигрывали на солнце стальными мускулами, прядая ушами, прислушиваясь к нестройному гулу собравшихся, омеги сверкали раскосыми глазами по сторонам, румянясь от такого обилия полуобнаженных тел разом и прикрывая изогнутые в лукавых улыбках рты белоснежными пушистыми хвостами. Безымянный омега, на вид не больше шестнадцати лет, настолько худой, что бледная кожа, никогда не знавшая солнца, обтянула кости, позволяя на расстоянии трех метров убедиться, что второе снизу левое ребро после перелома неправильно срослось. Он висел на вытянутых вверх руках, привязанный к необъятному в обхвате деревянному столбу. Глаза завязаны грубой мешковиной, но не только это мешало убедиться подростку, что он находится на главной площади поселения, лицо, грудь и пах его упирались в гладкую древесину, отшлифованную за сотни лет многими телами, подвергшихся публичному наказанию. Связанные вместе ноги обвивали столб, как талию желанного любовника, предоставляя возможность собравшимся любоваться поблескивающими в свете заката каплями смазки, стекающими между ягодиц. Рожденный не с изящным длинным и пушистым белым хвостом, а с вполовину короче обычного, почти лысым, лишь ближе к пояснице был заметен легкий пушок грязного серого цвета, с утолщенным каплевидным концом, изломанным и искривленным стараниями хозяина, который при малейшей провинности таскал его за это недоразумение, по глупости названное хвостом, сейчас изнывал от распирающего изнутри жара. Ноздри его с шумом втягивали запахи сотен альф, а прижатый к столбу небольшой и аккуратный член, на зависть всем омегам легко бы уместившийся в ладони альфы, ныл, готовый в любой миг взорваться вулканом. Руки и ноги затекли, но боли омега не чувствовал, все его чувства и ощущения были сосредоточены в паху и между ягодиц. - Выродок! – Острым краем внушительный по размерам камень метко угодил в правую ягодицу, кровь из раны стекла вниз и смешалась с естественной смазкой, слишком жидкой для белой пумы, по цвету напоминающей скорей старый овсяный кисель, чем восхваляемую прозрачную тягучую и ароматную, прославляющую омег этого племени до дальних земель. Тело паренька выгнулось, но не от боли. Попади камень в сосредоточие его желания, то до сих пор не проронивший и звука мученик взвыл бы. Взвыл бы от страстной жажды проникновения в его девственный анус любого более или менее твердого предмета. Для этого вполне сгодилась бы и ручка лопаты, с которой омега каждый день имел дело, вычищая отходные ямы уборных. В голове замелькали рукояти лопат и метел, которых в своей жизни он повидал предостаточно, но все эти образы затмило видение огромного члена одного из альф, который случайно увидел, когда сидел в отходной яме, а последний зашел в уборную справить малую нужду. Омега вздрогнул, белесая капля выступила на головке и обжигающим следом скользнула вниз, мускулы заднего прохода сжались, с тихим хлюпаньем пропустив новую порцию мутной жидкости, тут же шлепнувшейся на остывающий от дневного жара песок. Волной по толпе прокатилось улюлюканье от этого зрелища. Паренек от этого гула сильней прижался к столбу, сжимаясь всем телом, твердя в уме: «Нет! Пуcть я выродок, но… нет!». Проклиная рождение омегой, свою уродливость, традиции племени, и само племя белых пум, то, что не задохнулся отравляющими ароматами, работая и живя в уборной, не видя белого света и не зная иного запаха, кроме запаха гниющих отходов и экскрементов, взывая ко всем известным Богам и собственному телу, предающему его сейчас, он просил лишь о том, чтобы поскорей наступила ночь и толпа с площади разошлась по домам, оставив его наедине с собой и своим нестерпимым желанием. Сумерки сменились темнотой летней ночи, новолуние ознаменовалось небом, освещенным только звездами, поднявшийся ветер принес прохладу с гор. Площадь опустела, в ее тишине были слышны только негромкие всхлипы омеги да едва заметный скрип от трения обнаженного тела о гладкое дерево. Извиваясь, паренек терся возбужденным членом о столб, елозя вверх и вниз по нему, прижимаясь к теплой поверхности, кусая до крови губы, сквозь которые нет-нет, но прорывались звуки нестерпимого возбуждения. Хвост согнулся, жесткий и крупный конец его скользнул между ягодиц, размазывая выходящую толчками из припухшего ануса слизь, потерся о подтянувшиеся к основанию члена яички. Связанными ногами паренек сильнее притянулся к столбу, вдыхая и выдыхая, низом живота прижимая головку к гладкой поверхности, ощущая зудящее чувство в заднем проходе, к которому уже устремился уродливый обрубок. Бездумный стон унесся в темное небо, когда неопытный, в ломке предельного возбуждения омега протиснул толстый конец хвоста в себя, разрывая нежные слизистые стенки прямой кишки. Выделение смазки усилилось, кровь тонкой струйкой вытекала вместе с ней, боль заглушалась полностью единственным желанием, завладевшим телом с наступлением ночи, с желанием движений внутри ноющего зада. Рывками хвост проникал все глубже, не заботясь о расправлении прямой кишки, грубо толкаясь вперед. Движение отдавалось приглушенной сильным возбуждением болью, казалось, что он всем телом ощущает потоки крови из ежесекундно возникающих трещин и разрывов, но жажда проникнуть дальше была сильнее этого. Шерстинки в основании хвоста топорщились, когда он полностью исчез в анусе. Из глаз хлынул поток слез. Слез горечи, неудовлетворенного желания, казалось, бьющегося теперь на дне желудка. Пытаясь проникнуть глубже, обрубок затрепетал, истекающие кровью и смазкой стенки сжались вокруг, словно пытаясь вытянуть его, протолкнуть хотя бы еще на пару сантиметров. Тщетно. С глухими стонами, выродок белых пум двинул хвостом в обратном направлении, тело пробила дрожь, импульсивно сжимая и разжимая орган, из-за которого он стал изгоем. Понимание возникло в голове яркой вспышкой, размеренными толчками хвост заходил ходуном, извлекая из заднего прохода паренька хлюпающие звуки, а из искусанных губ хриплые стенания. Собрав остатки сил в тщедушном теле, он со свирепостью, виданной им в схватках между альфами, насаживался на обрубок, двигая им вправо и влево, вводя его под разными углами. Боль совершенно исчезла, изгибая толстый конец, извиваясь им внутри себя, омега уже не сдерживал яростных стонов, слюна брызгала из его раскрытого рта, а с ягодиц ошметками летела окровавленная слизь, когда все с большим ожесточением и яростью он удовлетворял свое ненасытное желание, возникшее впервые в его маленькой жизни. - Течные выблядки! – Сплюнув в отвращении, альфа рванул зацепленный подобранной невдалеке от столба палкой торчащее между ягодиц основание облезлого хвоста. Обрубок легко выскользнул из ануса мертвого изгоя племени белых пум вместе с потоком склизкой смеси черного цвета. Утренняя свежесть моментально пропиталась удушливыми запахами – загнивающей крови трупа и смазки течного омеги.