взойдёт весна

      Если меня, когда-нибудь, кто-нибудь поймёт, то думаю, этому человеку я построю памятник своими собственными руками, при всём моём нежелании ими работать. Как люди это называют? «Родственные души»? «Единая культурная ступень»? Может быть. Только интересно, когда-нибудь, кто-нибудь, находил такого? Что бы прям «от и до»? На едином выдохе, на общем обороте? Мне, наверное, просто не повезло. Я стал слишком замудрёным с годами. Редко даже сам себя могу понять, не говоря уже о других. Но в любой ситуации есть свои плюсы, так же? Или же, интерпретация событий в нашем понимании зачастую расходится с реальностью, из-за своей субъективности. Каждый, кто меня знал, говорил о том, что таких сложных людей трудно встретить, но вот он я! Джекпот или Кара Божья?       Я всегда обожал в людях то, чего они сами не замечали. Знавал я парня с богатым внутренним миром, необыкновенно щедрого, не обделённого красотой, когда-то весёлого, но по итогу затянутого в будничную рутину, которая убивала всё и вся, любого затягивала и разъедала своей кислотностью, под видом удобств. Как ЛСД. Вроде тебе и круто, а вроде ты сейчас сдохнешь, от-того, что опять по намешал всего подряд. Так вот он патологически ненавидел маленьких детей, готов был достать свой глок и пустить на пушечное мясо содержимое люльки вместе с его мамашей, если только тот пискнет, где-нибудь в метро. В двадцать один год у него появился сын, и он не придумал ничего лучше, как уйти из дома, побираться на улице, а потом создать приют для животных. Сейчас приедешь к нему в деревню, а он цветёт и пахнет, глаза не перестают восторженно пылать изо дня в день благодаря любимому делу. Присылает алименты, подарки шлёт систематически. И нельзя же сказать, что он плохой человек. Это как аллергия, фобия, а осуждать за такие вещи может только ублюдок. Так может и со мной не всё потеряно? Мы все чего-то ждём, чего-то боимся, что-то терпеть не можем, а что-то до безумия любим.       «Они не многим отличаются от Вас, не так ли? Те же прически, в них также играли гормоны, как в Вас. Непобедимые, точно так же как Вы. Мир, как им кажется, лежит у их ног. Они верят, что судьба готовит их перед великими свершениями, так же как и Вас, их глаза полны надежд, как и Ваши. Но прошло время и они поняли, что не успели сделать ничего, ничего из того, на что они были способны. И знаете что, джентльмены, эти юноши сейчас служат удобрением цветам. Но если прислушаться, вы сможете уловить, как они шепчут Вам свое наследие. Подойдите поближе, прислушайтесь, слышите? — Carpe — слышите? — Carpe, carpe diem, ловите момент, мальчики. Сделайте свою жизнь экстраординарной».       И я любил. Не знаю, единожды ли, дважды ли, но это единственное, что я могу утверждать о себе с уверенностью — «Во мне живёт любовь». Если она устроилась глубоко в душе на мягкой перине и не вылазит наружу, это не значит, что я мог её потерять, забыть. Она там. Иногда, я даю ей подышать свежим воздухом, и звоню Оуэну с просьбой прочесть мне на ночь сказку. Пару раз даже получался вполне нормальный диалог, но только тогда, когда мы оба в дерьмину убитые. Да и эти его грёбаные сказки, которые он выдумывает на основе последних событий, как сводка новостей, заставляет меня в который раз реветь в трубку и кусать коленки забившись в углу, и в который раз, захлебываясь, говорить — «Я скучаю». Или если мы в глубочайшей ссоре, то под расстрел моими эмоциями попадает последний, с кем я флиртовал. Всё это так достало.        Я был почти уверен, мне мерещится всякое — да, по правде сказать, мне вечно что-то мерещилось, из этого отчасти складывалась жизнь в современном мегаполисе — из полузаметных кристалликов беды и несчастья, зашедшегося сердца, от сработавшей в машине сигнализации, ожидания беды, запаха дыма, всплеска разбитого стекла. И все-таки — как бы мне хотелось быть на сто процентов уверенным в том, что все это — плод моего воображения.       Я серьёзно считал, что моя жизнь, не что иное, как — триллер, написанный Богом на коленке перед экзаменом по Людоведению. Только с годами я начал понимать, что триллером оказывается жизнь любого тинейджера — когда отношения с родителями и учителями видятся цепью непоправимых событий, а дежурные ситуации чреваты катастрофами. И на меня, как на более эмоционального ребёнка, сваливались все эти происшествия огромными булыжниками размером с солнце, катящимися на меня прямо с горы и столкнувших меня с обрыва, откуда я до сих пор лечу.       Я всегда брал выше. Одноклассники дерутся со сверстниками, я же — с учителями. У кого-то разводятся родители — меня бросили оба еще в четыре года — не понравился. Друзья ухлёстывают неумело за сексуальной уже в шестом классе Алишей, а я не могу до сих пор осознать тривиальное поведение людей — для меня, каждый человек красив по своему, и я могу влюбиться в него, вне зависимости от пола. Сверстники впервые пробуют алкоголь, я — уже проблевался от первой стопки водки и закидываюсь чем-нибудь поприятнее. Конечно, не обошлось без камней в мою сторону, но я всегда был другого мнения. Все до трясучки не любят нарушений — приверженцы аксиом и границ, все запуганы чужим мнением, а я, следственно, становился отщепенцем и белой вороной, глубоко наплевавший на занудные моральные принципы остальных. Рамки — бич общества, и всё бы ничего, если бы люди сами себя туда не загоняли, пытаясь подстроиться под начальника/директора/друзей/коллег/продавщицу в молочном отделе/официантку в соседнем баре/контролёра кинотеатра.       Яркие краски водоворотами плещут из каждого. Такое невообразимое изобилие красоты, удивительный мир, и всё это — только малая часть, живущая в наших головах. Бирюзовые водопады — в нашей голове. Перламутровый закат — в нашей голове. Собачка, травка и домик у моря, нарисованный ребёнком в детском саду — в нашей голове. Промокшие ливнями танцы — в нашей голове. Крики чаек на пляже — в нашей голове. Хрустящий снег под ногами в канун Рождества — в нашей голове. Всё это, и есть — мы.       Да, у меня конкретные проблемы с психикой. Именно поэтому, я сейчас и нахожусь в одной из клиник, где из меня пытаются вылепить человека. Честно говоря, нихера они не пытаются — пихать меня в карцер каждые два дня, вообще не выход.       Я бы с радостью вышел отсюда и шагал бы, не останавливаясь, несколько дней, несколько месяцев, пока не дошел бы до какого-нибудь мексиканского пляжа, до каких-нибудь дальних берегов, где я мог бы бродить в одиночестве, пока на мне не сгнила бы вся одежда.