Крики творений

Тихий, еле слышный шепот, или же громкие голоса. Крики, мольбы, смех, напеваемые мелодии, временами проклятья и впечатления — последние ли, первые ли, или же просто всплеск эмоций, — все это составляло его жизнь, его самого. Он одновременно был один в своей голове, в мире, под каплями дождя на пустынной улице — но стоит закрыть глаза и уши, теряясь в пространстве, как он слышал каждого. Люди-приведения, что скользили в машинах по улицам — у одного родилась дочь, и он слышит смех внутри, теплый, немного вязкий, — и люди-невидимки, что сидели по домам, греясь и не высовывая нос наружу, щерясь на ледяные капли-удары, что танцевали по стеклу, крышам, лужам. Мыши-кошки-собаки, тяжело и горячо дыша в подвалах, комнатах и даже на дереве одна, чувствовали, жили, говорили — и их шепотки-возгласы сливались в один большой комок, а у меня новая игрушка, а я голоден! меня знобит, поесть бы, — и даже жаль кого-то, и любишь, любишь их всех до невозможности, но они так далеко-близко, но ты временами не хочешь их слушать. Не хочешь Не хочешь Не хочешь!!! Но он не безумен, у него нет безумия, он не Безумие; он любит всех и каждого, и любит-ненавидит свое одиночество. Даже текущая с неба вода, как слезы его души — это всего лишь печаль, она пройдет, ты раковина, успокойся, слушай! — а мир так и останется для него пустым, миллионы и миллиарды лет пройдет — и в голове останутся только крики его творений, его миров, его планет. Он раз за разом приходит туда, где его не ждут, где его не знают — нет, в душе, в коре мозга узнают, они без него ничто, — но не любят, раз за разом проклиная, когда все заканчивается, когда пора, когда конец. Но он то что может сделать?! Закрыть уши-глаза-душу, не слышать, но слушать, смотреть, терзать сердце изнутри и продолжать любить в ответ, создавать, дарить и снова терять. Он может только стоять посреди морей и озер ледяной воды, держа руки в непослушных волосах, не обращать внимание на мокрую одежду — о, она точно будет кричать! Кричать, что зачем ты опять наплевал на себя, дуралей, следи уже за собой, и лечить-лечить-лечить, и опять это нечитаемо-сочувствующий взгляд, непонимание. — и слушать-ненавидеть шепот листьев, мерный и не очень стук капель о асфальт и шорох то тут, то там, — ведь, правда же, везде есть Жизнь, он и они, — и дрожать от холода и собственной незначительности в череде лет. Ведь, право слово, что такое ты в вечности? Ничто. Дрожать от того, что ты слышишь, хочешь слушать и любишь все это, и хочешь получать в ответ любовь, да что угодно, лишь бы не проклятье! но ты один во всей толпе, и эта толпа тебя не понимает, — а кто ты нам такой? — даже если толпа в мире. В твоей душе. Но ничто не вечно, даже страдания, и сейчас он стоит посреди пустой улицы, слушая перебой капель, а дождь почти закончился, и… тебя спасли? — на плечо легла чужая ледяная, но от этого только более живая-горячая ладонь, а с кончика носа больше не капает, ведь над головой появилась тонкая высокая тень и остатки воды текут по краям прозрачно-черного зонта. Сзади кто-то, чьих мыслей ты не слышишь — но кого знаешь даже лучше, чем этот кто-то сам себя, даже смешно, — но это не просто «кто-то», а такой же одиночка, его луна с пронзительно-янтарным взглядом, что собирает тебя по осколкам, и тот, кто открыл ему его слепые глаза, и наконец дал тишину от криков планет в его голове. Один зонт на двоих, пара капель и шепот — но не их, больше не крики, не мольбы и не смех, — а его лунный шепот, благодарность за общее одиночество, за то, что вытащили-дали-пинка, а теперь я помогу тебе, я ведь обещал? Ты дал мне «зонт», и я протяну тебе такой же, я буду рядом, и ты даже устанешь от меня, я гарантирую. Он больше не слышит проклятий и криков, и не молит о «хотя-бы-не-ненависти», он теперь получит в ответ то, что так давно жаждал, и по улицам теперь будет бродить не один, а плечом к плечу с таким же не-одиночкой, и начинает ломать губы в искренней улыбке под янтарный и теплый-холодный осколок. Звезда скоро будет жить. И дождь совсем закончился.