Moonlight

═╬ ☽ ╬═

      Обратная дорога выходит тяжелой и нервной. Тревога сдавливает грудную клетку, копошится где-то внутри беспокойством, подкидывая в огонь нехорошего предчувствия мрачные мысли. Чонгук думает о Тэхёне, о том, что его сердце осталось с ним, что они, возможно, никогда больше не увидятся, и это ноющей болью отзывается во всем естестве, пропитывая каждую клеточку тела недовольством, непринятием.       Он так устал бороться, куда-то бежать и с кем-то сражаться. Кажется, у них было так мало спокойных минут, разделенных только надвое. Кажется, будто сама судьба противится тому, чтобы они были вместе. Но когда Чонгук подчинялся тому, что диктуют другие? К черту фатум и иже с ними. Их с Тэхёном любви должен помешать только некто свыше, не иначе. Жар силы от чужого леопарда разгорается в нем, будто подтверждая мысли и согревая внутренности.       Чонгук понимает, что что-то не так, когда они с Юнги только приближаются к замку. Это похоже на интуитивное чутье, на раздражающую щекотку где-то в затылке, от которой начинает болеть голова. Он замирает, припадая к земле, и прислушивается к малейшему шороху. Юнги застывает чуть позади, наверняка тоже почувствовав неладное, а затем начинает низко и гулко рычать, и Чонгук, уловив посторонний шум, понимает причину его недовольства.       Их окружают другие леопарды, не из их парда, даже не с их земель, это понятно по запаху, по рыку и исходящей от них опасности. Внутри Чона все тревожно сжимается в противный колючий комок волнения, когда ему открывается простая истина. Сокджин добрался до них раньше.       Они обсуждали такой исход с Юнги и раньше, еще до того, как напасть на замок Кима и устроить диверсию. Но Чонгук и подумать не мог, что тот так быстро оправится от удара и решит нанести ответный. Точнее он надеялся, что у них будет чуть больше времени, чтобы подготовиться. Теперь же уже поздно что-либо делать и тем более сопротивляться. Только сумасшедший будет биться с десятком сильных молодых леопардов.       Но злость внутри разрастается едким ядовитым цветком, наполняя каждую клеточку тела напряжением и заставляя мышцы буквально дрожать из-за этого. Все в нем буквально кричит о непринятии, о том, как это несправедливо, что у него пытаются отнять то, что ему принадлежит по праву, что было выстрадано потом и кровью. Он рычит, низко припадая к земле, просто чтобы обозначить свою позицию – если ты нападешь, я тебе отвечу.       Чон не сопротивляется, хотя это дало бы им выиграть несколько часов минимум. Но что такое несколько часов против погони и огромной толпы? Капля в море. Ему нужно попасть в свой замок и заглянуть в глаза тому, кто решил позариться на то, что ему не принадлежит, на того, кто никогда ему принадлежать не будет, пока сердце Чонгука бьется, и даже после смерти – тоже без шансов. Юнги позади него словно чувствует чужое настроение, но рычать не перестает и дистанцию не увеличивает, встает рядом, готовый броситься в бой, если потребуется.       Они идут по знакомым тропинкам, сопровождаемые своеобразным звериным конвоем, минуют сад, поднимаются по ступеням в замок и идут в главный зал. Зрелище, достойное зрителя. Ким Сокджин встречает их, восседая с царским видом на троне, который пустовал многие месяцы, словно уже возомнил себя победителем, словно все здесь теперь принадлежит ему, является его собственностью, в том числе и самолично свергнутый король, что лишь сейчас перевоплощается, принимая человеческий облик. Юнги предпочитает остаться зверем, бросая настороженные взгляды на многочисленную свиту, что выстраивается по периметру зала, готовая в любой момент броситься на защиту своего предводителя.       Чонгук предстает перед Сокджином обнаженным, поднимается на ноги, не собираясь преклонять колени ни перед кем, кроме собственного мужа. Он расправляет плечи и горделиво вскидывает голову, смело встречая холодный изучающий взгляд, ничуть не смущаясь собственной наготы. Ему стыдиться нечего, но есть что терять. Впрочем, честь и достоинство в это число не входят, его никому не удастся унизить, даже этому выходцу из знатного рода, который по нелепой случайности оказывается одного с ним вида. Ну и кто после этого скажет, что черные леопарды так уж редки?       – Ничего не хочешь сказать? – не выдерживает первым Ким Сокджин, разрушая затянувшееся молчание. Мужчина насмешливо вскидывает бровь и поднимается с трона плавным текущим движением, так грациозно, будто в теле нет костей и вовсе. Плюсы звериной ипостаси предстают во всей красе, лишь подчеркиваемые одеждами, в которых Чонгук – вот ирония – узнает свои собственные.       Сказать хочется многое за все годы войн, дипломатии и борьбы за Тэхёна, хочется впиться мерзавцу в глотку, проткнуть ее клыками и ощутить на языке медный привкус крови. Выпить ее всю, сожрать, вонзить когти в грудь, выкорчевав из нее сердце, раздавить то в руке, чтобы больше никогда в жизни не видеть эту паскудную рожу перед собой, чтобы засыпать и просыпаться с умиротворяющим знанием, что им с нимир-ра никто не желает зла. Так много слов вертится на языке, но ни одно из них не способно описать в полной мере его ненависть к этому леопарду. Ну и какой тогда смысл сотрясать воздух?       На губы просится усмешка, но Чон упрямо поджимает их, смеряя Сокджина хмурым взглядом исподлобья. Это мерзавец наверняка решил, что посмеет забрать у него все: и королевство, и замок, и наряды, и супруга. Но не учел лишь одного – своего противника, который не любил делиться.       – А я хочу, – продолжает тем временем Сокджин, подходя к Чонгуку вплотную. Мужчина не сдвигается с места, только окидывает Кима брезгливым взглядом и гневно раздувает ноздри. Леопарды, до этого мирно стоящие вокруг них, крадучись, подходят ближе, будто опасаясь за жизнь своего нового правителя. – Ты жалок и наивен, Чон Чонгук, раз решил, что можешь раскрывать на меня свою пасть. Выходец из дальних земель, оборванец с улицы, который так и не понял, где его настоящее место, на коленях пред настоящим правителем.       Чонгук продолжает молчать, глядя на него в упор и не собираясь ни прятать взгляда, ни тем более вступать в дискуссии. Да и какой в этом смысл, если они придерживаются разных взглядов на жизнь? Один борется за любовь и свою семью, а другой за власть и сумасшедшие идеалы, ради которых готов поступиться счастьем собственного ребенка.       Зверь внутри Чонгука начинает утробно рычать, когда кожи касаются первые иглы чужой силы, жалящей, но не приносящей вреда, требует ударить в ответ, разорвать на куски, показать, кто здесь главный. Нимир-радж раздраженно фыркает, с легкостью отбивая атаку и давая почувствовать вкус собственной магии, куда более тяжелой и давящей. Леопарды вокруг беспокойно скулят, поджимая хвосты, и отходят назад, пытаясь скрыться подальше от новой волны силы.       Это похоже на легкие перипетии, бои на мечах, только на метафизическом уровне. Они словно прощупывают друг друга, оценивают противника, примеряясь, как лучше ударить, чтобы задеть слабые места. У Чонгука оно лишь одно и сейчас достаточно далеко, чтобы о нем не думать и не беспокоиться, а потому чувство страха отходит на задний план, сменяясь азартом. Он бросает короткий взгляд в толпу зрителей, которая неожиданно становится больше, и с удивлением замечает знакомые лица. Его собственные люди прячут взгляд, но коротко кивают, и уголки губ слегка дергаются по наитию, скрывая за собой торжествующую улыбку.       Может, Сокджин и захватил замок, но он не учел один немаловажный факт. Люди это не только пушечное мясо или боевая единица. Это самостоятельные личности, которые сами выбирают, на чью сторону вставать. И иногда может статься так, что ты оказываешься в меньшинстве при огромном количестве последователей, а иногда попадаешь в ловушку, о которой даже и помыслить не мог, потому что в упор не замечаешь очевидного – тебя предали.       – Забавно, – Сокджин задумчиво склоняет голову на бок, не заметив коротких переглядок. Все его внимание сосредоточено на собственном триумфе, на реакции Чонгука и, вероятно, мыслях о безусловной победе. – Тебе совсем не страшно? – голос обволакивает кожу подобно меху, но в нем кроются затаенные с незапамятных времен угроза, гнев и ярость. Чонгуку хочется одеться, хочется обратиться снова, а после впиться в горло напротив клыками и ощутить на языке вкус чужой крови. – Ты ведь понимаешь, что я сначала убью тебя, а потом заберу твоего леопарда и его дитя? – словно специально давит на больные точки Сокджин, коршуном следя за переменами на лице Чона. – Нашего с ним дитя, – на это нимир-радж смолчать не может. Доселе тлеющая злость вспыхивает пламенем, подобно крошечным мерцающим искрам разрастаясь в настоящий пожар.       – Ни Тэхён, ни наш ребенок тебе не принадлежат, – чеканит сквозь стиснутые зубы каждое слово Чонгук, сжимая ладони в кулаки. – И не будут, даже не надейся, – рычит он, и ему в шею тут же упираются несколько мечей. Забавно, что не ружей, ведь холодные лезвия по сравнению с ними – напускная показуха.       – Будут, поверь мне, – заверяет его Сокджин, растягивая губы в кривой усмешке, которую тут же хочется стереть с лица, размозжив о нее костяшки. – Тэхён часть моего грандиозного плана. Меня разлучили с его матерью, скрыли факт его существования. Но теперь, когда я знаю, что моя плоть и кровь жива, что носит под сердцем чистокровного черного леопарда, – Ким мечтательно улыбается своим словам и отходит обратно к трону, мягко опускаясь на жесткую поверхность. Он окидывает Чонгука равнодушным взглядом, растеряв к нему всякий интерес, и продолжает, вкрадчиво вливая в уши самый настоящий яд из гадких речей: – Неужели ты думаешь, что я позволю кому-нибудь из вас сбежать? Вы мои, оба, лишь вопрос времени, когда я доберусь до него, а ты пока посиди в подземелье до своей казни. Живым ты точно мне не дашь покоя. Увидимся на закате, Чон Чонгук.       Но Чонгук не собирается ждать заката. Он яростно кричит и бросается вперед, обращаясь в прыжке. И это служит неким сигналом для присутствующих здесь. Все дальнейшее превращается в сущий хаос. На него кидаются другие леопарды, пытаясь разорвать на кусочки. Они мешают, сбивают с намеченного курса, отвлекая. Их дыхания лижут шерсть, а зубы клацают перед самой мордой, прежде чем зал разрывает жалобный скулеж, когда тяжелая лапа отбрасывает кого-то из бросившихся на защиту оборотней назад. Где-то на периферии маячит Юнги, кидающийся им наперерез, прикрывая таким образом тылы, и этого достаточно, чтобы кипевшая внутри Чона ярость наконец-то нашла выход.       Бок обжигает вспышкой боли – кто-то успевает задеть мечом, но Чонгук игнорирует все, кроме перевоплощающегося следом Сокджина. Они бросаются друг на друга двумя разъярёнными зверями. В ход идут зубы, когти и лапы. Ким рычит, когда Чонгук впивается клыками в шею, и взбрыкивает, отбрасывая нимир-раджа от себя. Мужчина катится по полу и мгновенно поднимается на лапы, готовый к новому прыжку. Ему приходится вдвойне несладко из-за других леопардов, что нападают одновременно, явно незнакомые с правилами честного боя. Но Чонгук не какая-то неженка, выросшая в цветущих садах, нимир-раджу известны законы улицы, а потому мужчина готов к любому количественному неравенству.       Зал наполняется криками и рыком, оборотни разбиваются на два лагеря, и то, что изначально подразумевалось как схватка двух противников, превращается в настоящую бойню. Оборотни, которые с такой легкостью позволили взять замок, становятся на сторону своего истинного предводителя, и это обескураживает Сокджина, слишком опьяненного обманчиво-легкой победой. А потому тот отчаянно качает головой и рычит, не веря в такое вероломство и двуличие.       Голова идет кругом от запахов крови и страха. Чонгука теснят в угол, он бросает короткий взгляд в стороны Сокджина и утробно рычит. Собственный рык отзывается резонансом в грудной клетке, когда мужчина замечает, как Ким пытается добраться до потайного хода. Негодование его поступком будто открывает у Чона второе дыхание. Он отбрасывает от себя леопардов, на которых тут же набрасываются союзники, чтобы в последний момент нагнать Сокджина, пытающегося улизнуть из этого хаоса через тайный ход. Чонгук прижимает того к стене и перевоплощается в процессе, чтобы схватить мерзавца за грудки и процедить прямо в ненавистное лицо всего несколько слов:       – Ты никогда не станешь правителем этого королевства, – а в следующий миг грудь пронзает настолько сильной болью, что Чон рычит отчаянно и яростно, буквально ревет. Это похоже на нескончаемую пытку. Нимир-радж перехватывает руки Сокджина с когтями, измазанными в его крови, но вот избавиться от серебряного клинка, застрявшего в лопатке, вонзенного аккурат в сердце, увы, не может. Какая удивительная меткость.       Почему он так уверен в том, что оружие серебряное? Ему не понаслышке известно то, как тело реагирует на этот металл. Как по венам расползается онемение, как начинает зудеть под кожей агония, от которой хочется кричать. Он поворачивает голову, сталкиваясь взглядом с Хосоком, и что-то в нем в этот момент обмирает, волной холода проливаясь на плечи и дальше вниз, распространяясь по всему телу. Ему следовало догадаться, следовало понять, что что-то не так, что где-то будет подвох. Но чтобы от него? Это предательство ударяет под дых.       Чонгук не медлит, ощущая, как странная немота завладевает им, распространяется от замедляющего бег сердца дальше. Он возвращает свое внимание к пытающемуся вырваться Сокджина и вонзает руку с заостренными когтями ему в грудь, ломая ребра, чтобы из последних сил вырвать сердце и с трепещущим внутри него триумфом наблюдать за тем, как медленно гаснет в чужих глазах жизнь, как приоткрывается в удивлении рот, а тело падает на пол около его заляпанных кровью ног.       Собственные колени тоже подкашиваются. Чонгук разворачивается к застывшему неподалеку Хосоку лицом и горько усмехается, чувствуя, как боль постепенно начинает распространяться дальше.       – Я должен был догадаться, – слегка качнувшись, бормочет он и опирается на стену, чтобы не упасть. Перед глазами все начинает плыть, и только остатки ярости все еще помогают ему держаться на ногах.       – Но ты не догадался, – судорожно сжимает ладони в кулаки Хосок, кривя губы в презрительной усмешке. У него на щеке заметен росчерк чьей-то крови – наверняка зажившая рана – а в глазах виден странный блеск то ли триумфа, то ли предвкушения. Как будто оборотень сорвал большой куш. – Как тебе такой расклад, Чонгук?       Чонгук окидывает зал рассеянным взглядом, стараясь сосредоточиться на вопросе. Забавно, вокруг них творится черте что, горы трупов и раненых оборотней, какофония из криков и рычания, а все, что Чону приходит на ум, это мысль о том, что им так и не удастся с Тэхёном встретиться. Он так глупо и необдуманно подставился, совсем позабыв о тылах, пока пытался отомстить за свою семью. И что же? Проклятое серебро в сердце медленно но верно отнимает у него жизнь из-за предателя, который так искусно притворялся другом все эти годы.       Как ему такой расклад?       На эту тему можно было бы говорить бесконечно, но Чонгук только невесело хмыкает и медленно сползает по стене. Где-то рядом с ним раздается крик, а следом задушенный хрип, падает что-то тяжелое, и краем глаза нимир-радж замечает рядом с собой тело Хосока, просто выведенного из строя, не мертвого. Слишком легкая для него смерть. Обзор закрывает кто-то другой, трясет за плечи и что-то кричит, кажется, просит не отключаться. Во взволнованном голосе Чонгук узнает Юнги. Тот извлекает кинжал из тела спустя бесконечно долгие минуты, до последнего опасаясь, что сделает хуже (но куда уж больше, не так ли?), и кровь тут же вырывается на свободу, заливая спину. Забавно, ему осталось так мало жить, а все, о чем он думает сейчас, так это о том, что так и не увидит своего ребенка, не возьмет того на руке, не поцелует Тэхёна.       Тэхён...       Они так много не успели сказать друг другу, не посмотрели толком мир, не побыли наедине столько, сколько им было отмерено. Это обидно, знаете, понимать, что никогда больше не сможешь взять любимого человека за руку, обнять, прижать к себе и заверить, что все будет хорошо. Особенно сейчас, когда тот даже не рядом, чтобы они могли нормально попрощаться в последний раз. Чтобы Чонгук мог отпустить его насовсем, уйти с достоинством и мыслями, что Тэхён не будет одинок. Что он отпускает нимир-раджа, ведь понимает, что так надо. Что ничего уже не сделать.       Мысли о Тэхёне занимают последние минуты его существования. От них так тепло в груди, буквально жарко. Чонгук закрывает глаза и словно наяву видит красивое заплаканное лицо, владелец которого что-то кричит ему. Кажется, нечто вроде «Не смей умирать, черт бы тебя побрал!». Да, вполне в духе нимир-ра, что только с виду хрупкий и беззащитный, но на деле способен ради него свернуть горы. Даже отдал своего духовного зверя, чтобы тот неустанно следовал за ним. А теперь будто бы трясет за плечи, заполняет все пространство своим запахом и вливает в тело обжигающий шар силы.       Чонгук с небывалым усилием поднимает голову, встречаясь с двумя бездонно-синими звериными глазами. Черный леопард смотрит на него в ответ, тычется ему в щеку холодным мокрым носом и слизывает с нее что-то соленое. Слезы. Чон пытается протянуть руку, чтобы коснуться мягкого черного меха, но конечности немеют и не слушаются хозяина. Всего мгновения хватает на то, чтобы понять, что он не принадлежит Чонгуку. Что никакого черного леопарда здесь попросту быть не может. Но тот есть, глядит своими невозможно синими глазами, гипнотизируя, согревая одним лишь присутствием. А потом зверь подается вперед и словно вселяется в него, входит в тело, наполняя то жаром, теплом, невиданной мощью, от которой начинает ломить кости, заставляя согнуться от ужасающе сильной боли, которая уже давным-давно не сопровождала обращения.       Все вокруг заполняет ослепительная вспышка света, а потом мир погружается во тьму.